Фрэнк Конналли был достаточно умен – и достаточно богат – и понимал, что группа должна существовать сама по себе и сочинять без женского вмешательства. И он меня заставил. Этот сукин сын знал… он знал. Если мы с Джо будем писать песни, то группа взлетит на совершенно новый уровень.
Я сильно выворачивал слова на всех записях, кроме Dream On. Мне казалось, что это очень круто. Вот только никто не знал, что это я. «Йа пел ва так», потому что мне не нравился мой голос, мы только начинали карьеру, и мне хотелось немного выпендриться. По сей день ко мне иногда подходят люди и спрашивают: «А кто поет в первом альбоме?» Я косил под Джеймса Брауна и под Слай Стоуна, чтобы быть R&B.
Dream On заслуживал оркестровой аранжировки, но мы не могли нанять оркестр на тот бюджет, что был у нас в тот момент, так что мне пришлось использовать меллотрон для полноты звука. Это такой первый вариант синтезатора, его использовали битлы. С него я добавил в Dream On струнных и флейту, а сам играл свою партию на клавишах. Я считал, что меллотрон хорошо впишется со второго куплета.
В итоге мы решили не играть Major Barbara, а заменить ее на Walkin’ the Dog Руфуса Томаса (в исполнении стоунов), которая была отрепетирована до крови в пальцах после всех этих выступлений в клубах. На первых десяти тысячах пластинок песню указали как Walkin’ the Dig. Если вам попадется такая версия, то стоить она будет где-то пять тысяч долларов. Можно было бы подумать, что со всеми деньгами и связями в студии люди там умеют писать. Это, как и тот факт, что Dream On вышла только во втором альбоме, заставило меня задуматься… если все не скатится, то мы не поднимемся. Я верю в то, что жизнь подражает искусству, но что оно такое, это искусство, и с какой стати оно меня имитирует?
Из всех песен, которые я написал для первого альбома, в One Way Street мои самые ранние стихи:
You got a thousand boys, you say you need ’em
You take what’s good for you and I’ll take my freedom
У тебя тысяча парней, ты говоришь, что они тебе нужны
Ты забираешь все, что захочешь, а я заберу свою свободу
Первое название было Tits in a Crib («Сиськи в кроватке»). Так я и хотел ее назвать, но это было сорок лет назад, и тогда все было не так открыто, как сейчас. Эта песня об одной девушке. Я уговорил ее прийти ко мне, потому что она была той еще штучкой… та-а-ак круто трахалась. У нее был ребенок, и когда она пришла с ребенком в кроватке, то сказала: «Сегодня у него нет сиделки». В этой кроватке она затрахивала меня до смерти. Фраза «У тебя тысяча парней, ты говоришь, что они тебе нужны» (You got a thousand boys, you say you need ’em) пришла из-за того, где мы тогда жили – в Нидхэме, Массачусетс. Обожаю играть с рифмами. Теперь я уже не могу вспомнить, как ее зовут, но, боже, она была такой стройной и миленькой потаскушкой.
Первый альбом мы записывали грубо и безжалостно. Мы были пацанами, которые ни разу не были в студии звукозаписи. На каждом треке можно даже услышать, как колотятся наши сердца. Барбер настроил технику так, что треки были настолько открытыми, что буквально чувствовалось, как они дышат… практически прозрачный фон.
Мы знали, что дорога – это наше лучшее место. Разумеется, секс, наркотики, рок-н-ролл, но мы хотели добавить к этому уравнению еще одно слово… масштаб. Нам нужно было набирать фанатов, поэтому мы взяли дело в свои руки. Играли в каждом маленьком городке, выходили на каждой станции в этой ебучей стране. Ну да, это старомодно, но зато сработало.
Aerosmith были пронизаны сексом… музыка для горячих цыпочек и похотливых парней. Громкий, пронизывающий до костей рок для машин с открытыми окнами и навороченных «Харлеев». Если ты едешь по дороге и слышишь Movin’ Out, то не можешь не сказать: «Я уебываю отсюда и иду танцевать!» Опусти окно, пусть мир знает о твоем маленьком секрете. Вся суть аэросмитизма такова: машины + секс. Музыка для того, чтобы подрыгаться. Мы просто тащили. Creem в апреле 1973 года писал: «Aerosmith настолько же хороши, как кончить в штаны в автокинотеатре в 12 лет. С решительной сиделкой твоей младшей сестры». Ну хоть кто-то нас понимал.
Все 1970-е мы провели в турах. Это была одна бесконечная поездка. Вне дороги мы провели где-то полтора года. И останавливались только для того, чтобы записывать альбом. Мы тусовались со всеми: Mott the Hoople, Mahavishnu Orchestra, The Kinks. Тем летом, когда вышла наша дебютная пластинка, мы гастролировали по Среднему Западу в парочке лимузинов с двумя парнями из Буффало и Келли, нашим новым тур-менеджером: Роберт «Келли» Келлехер. В нашем первом настоящем туре мы открывали шоу для Mahavishnu Orchestra. Джон Маклафлин в белых одеждах курил благовония. Распространял свой трансцендентный шестиструнный аромат… круто. Еще мы играли для The Kinks на северо-востоке и Среднем Западе; Рэй Дэвис назвал нас Гарри Смитом из-за волос на спине Келли. Мы играли для наших героев – Иэн Хантер из Mott пел так, как не сможет никто другой. И фанаты этих групп начали понемногу исчезать… что было нам очень на руку.
Мы часто выступали за городом вместе с Mott the Hoople. С ними мы зарабатывали до пятисот баксов за ночь. Чтобы сэкономить на пути туда, мы нелегально использовали билеты DUSA (Discover USA), которые стоили почти в два раза дешевле. Для того чтобы купить эти билеты, надо было быть туристом с неамериканским паспортом, но мы нашли турагента, который нам помог. Я подходил к стойке и говорил с британским акцентом: «Здравствуйте! Мы желаем подняться на борт» – или еще какую-нибудь хуйню. Вот так мы это и делали.
И потом мы играли во всех местных старших школах и колледжах. Мы жертвовали им тысячу долларов, а потом выступали. За это нам давали карт-бланш – в переводе: мы забирали все деньги. Вскоре это уже стало своеобразным статусом: «А в нашей школе играли Aerosmith!» А потом во «Врентаме», а потом в «Братьях Ксавариан» в Вествуде, все хотели, чтобы в их школе выступили Aerosmith, и мы так и делали.
Мы выступили и в нашей старой школе, а еще в бостонском колледже. Именно там я понял, что мы добились успеха, потому что толпа была такой огромной, все просто вопили. (Тем временем Отец Фрэнк сидит в раздевалке хоккейной команды и напаивает Отца Какого-то. Что были за деньки!) Так как там была куча людей, которых мы боялись, мы ходили в туалет, пока охрана, Джонни О’Тул, стояла за дверью. Народ швырял в окно стулья и лез к нам! Они вышибали двери за сценой, выбивали окна, пытаясь пролезть на хоккейную площадку, и у них получилось. Поэтому мы выбежали оттуда и понеслись по коридору. Бостонский колледж, 1973 год. Там было так много людей, настоящий цирк.
«Йа пел ва так», потому что мне не нравился мой голос, мы только начинали карьеру, и мне хотелось немного выпендриться.
Где-то в 1973-м один из парней, Тони Форджион, сказал: «Я хочу открыть клуб» – на месте старого супермаркета, где сто лет назад играли Эрик Клэптон и Джоуи Крамер – и попросил нас сыграть на открытии. Там был Ал Джейкс и все эти чокнутые парни из старой команды Фрэнка Конналли во Фремингхеме. У нас на разогреве были The Sidewinders с Билли Сквайром. Туда пришли пожарные и установили лимит на посещаемость. «Вот что мы сделаем, – сказал я. – Сегодня мы наебем их». Когда приходит столько народу, толпу можно оценить по паузе между щелчками: и у нас было три разных кликера. Так, естественно, людей не сосчитать, потому что за всеми не уследить! Но тогда мы считали каждого третьего входящего. В клубе было не продохнуть. Мы отыграли концерт, а на следующий день пожарная служба нас закрыла. Клуб так и не открылся. И мы забрали все деньги! Вот это крутяк.
Элисса Джеррет, которая вышла замуж за Джо Перри, так и осталась невероятной красоткой. Все были в нее влюблены. Она была девушкой гитариста из Чикаго, Джо Джаммера, ездила в Англию, работала моделью, ужинала в доме Джимми Пейджа в Пангборн у Темзы… и все такое. От нее исходила эта аура безумного счастья.
В дороге мы играли Dream On каждый вечер. Мне казалось, что это песня меня определяет. Но не все разделяли мою страсть к этой балладе. Каждый раз, как я начинал играть Dream On, Элисса закатывала глаза и говорила: «Блядь! Только не это опять! Боже! Идемте снюхаем дорожку!» Она говорила специально так, чтобы я ее слышал. И все парни в команде шли за ней в ванную. Пока она отделяла дорожки, от моей души отделялось что-то важное – это разбивало мне сердце. Эта песня привела нас к тому, чего мы добились, и даже больше. Рожденная где-то между красным парашютом и фортепиано моего отца, эта песня подарила нам то, о чем мы могли только мечтать.
Но вначале, пока нас еще не начали крутить по радио, мы зарабатывали репутацию живой и громкой игрой. На разогреве нам разрешали играть только три-четыре песни, так что если мы хотели играть свое, приходилось выбирать что-то взрывное. Надо вытрясти из толпы все, чтобы она кричала и сходила с ума. Джо с самого начала невзлюбил Dream On, ему не нравилась его партия. Он считал, что мы хард-рок-группа, поэтому не можем строить репутацию на медленной балладе. Для Джо суть рок-н-ролла заключалась в энергии и драйве. Когда Dream On выпустили в 1973 году, она заняла в чарте всего лишь 59-е место из 100. Но потом она все росла и росла, и в итоге мне выпал шанс сказать: «Таа-даа!» Когда мы ее перевыпустили в 1975-м, она заняла 6-е место. Мне дали за нее «Грэмми», но я бы с радостью отдал все мои золотые альбомы, лишь бы эту песню полюбил мой брат. Минуточку, беру свои слова обратно!
