Каждое утро перед школой я наливал себе в пластиковый стакан виски Dewar’s или водку и выпивал. А еще я сушил волосы под Think About It, последний сингл The Yardbirds.
When I Needed You, оборотная сторона нашего первого сингла Chain Reaction, была с нотками The Yardbirds, а вот Somebody практически от них не отличалась. The Yardbirds были такими странными и непредсказуемыми. Они могли исполнять попсовые песни типа For Your Love (в миноре) так похоронно и зловеще. Как ебаные ритм-энд-блюзовые монахи/путешественники во времени. Григорианские песнопения! Диковинные австралийские ударные! Клавесины и бонго! Они фактически изобрели рок-соло как самоцель. The Yardbirds добавляли в свою музыку минорные терции и кварты, как алхимики. Они правда были первой прогрессивной рок-группой, использовали восточные мотивы в Over Under Sideways Down, а в Happenings Ten Years Time Ago – воющие сирены. Мне нравилась их странность и мистика.
Когда Генри Смит работал на Zeppelin, Джимми Пейдж ломал свои колонки, и Генри присылал их мне. У меня были два огромных оленьих рога, которые я купил в охотничьем магазинчике Нью-Гэмпшира, и я повесил один с левой стороны спинки моей кровати, а второй – с правой. Посередине я ставил колонки и красил их толстым слоем фосфоресцирующей краски – пять или шесть раз, – чтобы при сиянии лампы они горели вечно… ну, хотя бы десять-пятнадцать минут, но когда ты куришь травку или принимаешь галлюциногенные, как мы в старшей школе, этого вполне достаточно.
Я рисовал усы на плакатах The Beatles и The Stones и покрывал фосфоресцирующей краской все ящики и ручки комодов, так что когда я ложился спать, комната была психоделической пещерой! Я ставил точки по краям комодов и под потолком. Точка, точка, точка (может, с этого и началась моя… фишка), потом еще одна, побольше, и так по всей комнате в шесть толстых слоев, чтобы краска удерживала свет.
В середине комнаты у края кровати у меня был четырехметровый участок (от двери до окна), покрытый пятнадцатью толстыми резиновыми лентами, связанными вместе – их можно было сильно растянуть, – а в середину я прикрепил грузило весом где-то в сто пятьдесят граммов, которое десять раз обмакнул в фосфоресцирующую краску, чтобы оно светилось, как хуева раскаленная кочерга. Когда я отпускал грузило, резинки начинали неистово прыгать… раскачиваясь в замедленном темпе, взад и вперед по комнате… и ты ловил какой-то приход из «Звездного пути». К тому моменту, когда я закончил и уже хотел переезжать, лет в семнадцать или восемнадцать, моя комната была произведением искусства. Это было словно другое измерение пульсирующего фосфоресцирующего света между колонками. Я скуривал косяк, растягивал связанные ленты до другого конца комнаты и смотрел, как они раскачиваются. Потому что так они были посередине.
А потом я включал Association, Pretty Things, Брауни Мак-Ги, Сонни Бой Уильямсона и всю эту странную раннюю немецкую электронщину. Я приглашал к себе друзей, и мы погружались в аудиофосфоресцирующую страну чудес.
Я поехал на Вудсток с Доном Соломоном и Рэем Табано где-то на день раньше. Мы сказали, что мы из группы Ten Years After – никогда не знаешь, когда может пригодиться британский акцент, – и нас впустили. Мы прошли через лес к Hog Farm. Так называлась коммуна Уэви Грави в Таджунга, Калифорния, – самая старая хиппи-коммуна шестидесятых. В итоге их стали называть «передвижная галлюциногенная большая семья» – в такую семью я точно хотел бы попасть. Hog Farm попали на Вудсток для того, чтобы прокладывать тропинки, копать ямы для костров и готовить еду. Лесные тропинки называли груви-дорожка – четыреста метров, увешанных рождественскими огоньками.
Когда я поехал на Вудсток, мои мозги были просто в отключке. Все всегда такие: «Вудсток! Вудсток! А ты там был?» Но правда в том, что… половина людей, которые там были, не знали, где они. Я вышел к сцене от Hog Farm по лесным тропинкам с разноцветными огоньками. Я был такой обдолбанный, что мне казалось, что это сигналы космического корабля. И мы приняли не одну порцию… я уже принял еще. Мой друг Рэй знал Оусли. Он звонил ему и советовал, как улучшить продукт: «Чувак, больше цвета! Больше цветов!» Я был в такие слюни, что мог разом встретить Будду, снежного человека и Зубную фею и даже глазом бы не повел.
Вот кого я правда хотел встретить шагающего по груви-дорожке, так это Дженис, мать ее, Джоплин! Но мне хватило простого знания, что она была здесь, на Вудстоке. Когда я увидел Дженис на сцене, она взорвала мой мозг. Все думали, что мой настоящий герой – Мик, но я должен признаться (для этого и пишут мемуары, да?): это была Дженис. Шарфы на микрофонах, вопли… все это вдохновлено и влюблено чистой дозой Джоплин. Ее музыка пронизывает до костей и до сих пор заставляет меня плакать. Коул Портер, Нэт Кинг Коул… божественные вибрации моей юности… но никто из них не был таким сакральным, как Святая Дженис.
А потом – это так офигенно! – я столкнулся на груви-дорожке ни с кем иным, как с Джоуи Крамером! Джоуи был в группе под названием King Bees («Короли пчел»), это была молодая версия Dantes. Эту встречу на Вудстоке я не забуду никогда-никогда… мы оба были в говно.
Один из моих героев в мире литературы – это Олдос Хаксли, который написал «Двери восприятия», основываясь на своих экспериментах с мескалином. Он тащился по всему космологическому, сказочным мирам, которые находятся под радаром… э-э-э, земного мира. Ах, как пятна попали на форель? Это сделал Ворон! Койот засмеялся, и дождь шел двенадцать лет. Какие истории! В юности я думал: «Ух ты, какой блестящий ум!» Некоторые из этих ебаных парней – Кольридж, Де Квинси – тоже были на наркоте (викторианская шняга)! Но на самом деле любой из этих искателей спятил, потому что их мысли ненормальны, они вне их сознаний… очевидно, что с ними что-то не так. Со мной тоже всегда было что-то не так. Клинически говоря, я всегда был нулевым пациентом и, следовательно, плохишом даже в ебаном Aerosmith! Особенно в ебаном Aerosmith! Но о более глубоком диагнозе моего состояния чуть позже.
Если есть пятое и шестое измерения… Если? Ой, да ладно! Короче, наверное, там что-то такое, что ты видишь под кайфом. Все вещи вибрируют иначе… Когда я купил новый дом, я зашел в него, выключил свет, сел в кресло в черном, бесконечном не-здравом смысле и сказал: «Покажи себя, уебок! Давай! Давай! Где ты? Я жду. Потому что если ты здесь… будь здесь. А если ты выйдешь потом, я надеру твою эктоплазменную задницу!» С демонами надо говорить… с ними нельзя ходить вокруг да около, иначе они нападут.
Через пару дней наркотического угара я свалился в глубокую темную яму апокалиптической черноты. Тогда я ничего не знал о наркотиках.
Тем утром, когда играл Хендрикс, Вудсток превратился в военную зону. Мы просто бродили по территории, а потом я услышал таа-да-да-та-та-та, первые ноты «джимного» рационального гимна. Он вышел на сцену где-то в три ночи. Хендрикс был таким крутым… он играл всю ночь. Я смотрел, как он расхаживает по сцене, словно посетитель из Шанду. Он играл The Star Spangled Banner и знал, что всех разбудит. Это было блестяще! Как будто Альфа Центавра сделала рентген третьего камня от Солнца[1].
После трех дней спокойствия, любви, музыки и гор наркоты Вудсток был похож на Вьетнам под кислотой. Люди ели арбузную кожуру; повсюду шумели и летали вертолеты. После того как все разъехались, поля были похожи на военную зону, но без тел – вместо трупов валялись спальные мешки.
Кто-то спер крышку бензобака с машины Дона Соломона, а так как два дня шел ливень, весь бак залило водой и мы не могли уехать. У меня до сих пор остался мини-холодильник «Кока-кола», который я украл, а еще я ходил и подбирал оставленные трубки для курения. На Вудстоке у нас за спиной висел плакат с маленьким человечком, держащим рог изобилия, а между ног у него висел член или хвост. Его я тоже спер. Личная портниха Aerosmith Франсин Ларнесс сделала с сестрой второй такой плакат, и они до сих пор у меня.
Вот кого я правда хотел встретить шагающего по груви-дорожке, так это Дженис, мать ее, Джоплин! Но мне хватило простого знания, что она была здесь, на Вудстоке.
Я сидел на Вудстоке и слушал Хендрикса, Джо Кокера и, особенно, The Who. У меня были такие безумные мысли, когда я наблюдал за ними на сцене: «Когда-нибудь я стану таким же выдающимся». Опыт с того первого Вудстока абсолютно затмил второй, который проводился в 1994 году. За сценой была куча народу, а пресса постоянно на нас набрасывалась. Каждый раз, как я выходил из трейлера, мое лицо освещали вспышки. Не так я себе представлял Вудсток. Лучше валяться в грязи. Если бы я был зрителем, то давно бы уже накидался и переживал все заново.
На первом Вудстоке я был в палатке, и вдруг она начала издавать такой прерывистый шум лопастей вертолета – она дрожала… она была живой! Я вышел на улицу, с головой под наркотиками. Мой мозг вообще не соображал. Я рассыпался на атомы, от меня отлетали искры, как от римской свечи, и, черт бы меня побрал, тогда шел дождь из сосисок! Внимание! Со мной говорили из вертолета: «ПРОЧЬ С ДОРОГИ!» Как будто Иегова говорил из облака, только армейские вертолеты, сбрасывающие триста килограммов сосисок (и кастрюли со сковородками, чтобы их приготовить) в огромных сетях. Они зависали в трех метрах над землей и сбрасывали груз. Я подошел, взял кастрюлю… и начал по ней барабанить. Потом пришел другой парень и сделал то же самое. Вскоре уже десяток людей стучали по кастрюлям, потом два десятка… три. Кен Кизи тоже стучал по кастрюле! Настоящий хипповый кружок по игре на барабанах. Мотив менялся, когда люди уходили и приходили, уходили и приходили. И так несколько дней… ну, или несколько часов, которые казались днями.
