– Да, вот послушай! Ты не поверишь!
И потом он сунул мне наушники, и…
Там были хлюпающие звуки того, как Джими вставлял микрофон в вагину. А еще его голос:
– Хорошо-о-о, да, вот так.
И потом стоны девушки:
– А-а-а-а, а-а-а-а, а-а-а, а-а-а…
Потом они стали на октаву выше, ближе к оргазму.
– А-а, а-а-а, а-а-а-а-а-а!
И все. А потом этот укротитель электрических дам говорит (я не гоню):
– Эй, детка, еще раз, как там тебя зовут?
– Кэти, – промурчала она.
В смысле, вот это я понимаю – городская легенда. Какой уровень! Я будто перешел в другую лигу.
Strangeurs выступали на разогреве у всех, начиная от Fugs в Café Wha? до The Lovin’ Spoonful в центре округа Уэстчестер и клубов на окраинах Нью-Йорка типа Cheetah. Потом, 24 июля 1966 года, The Strangeurs играли на разогреве у The Beach Boys в колледже Айона. В мае вышел Pet Sounds и взорвал всем мозг. Он был возвышенным, воздушным и насыщал мозг. После прослушивания ты оказывался в другом пространстве. Wouldn’t It Be Nice с God Only Knows на оборотной стороне был выпущен всего за неделю до нашего выступления, и их крутили по всем радиоканалам. Для того чтобы выбрать группу на разогрев, проводили конкурс. Мы сыграли Paint It Black и всех сделали. Мы даже потусовались с The Beach Boys. Уже в те дни Брайан был на другой волне, излучая свои вибрации Будды.
В тот день у меня был первый духовный религиозный опыт, когда я пел с The Beach Boys. Я и еще шесть тысяч ребят из колледжа Айоны, и все мы пели California Girls.
Спонсор, Пит Беннетт (очень большая шишка), знал мою группу, потому что несколько раз слушал нас в Нью-Йорке. Видимо, я прямо-таки излучал этот суфийский свет – по крайней мере, так я чувствовал, когда поговорил с ним. Он спросил, не хотим ли мы играть на следующих четырех концертах The Beach Boys, там и еще парочку в Нью-Йорке. Я сказал:
– Дайте-ка подумать. – А потом заорал во всю глотку: – ДА!
Питер Агоста обеспечил нас первым контрактом на запись. Агоста знал Беннетта, который потом стал менеджером The Beatles в Нью-Йорке и работал с Элвисом, Фрэнком Синатрой, The Stones и Диланом. Пит Беннетт провел нас на прослушивание в Date Records, которые были одним из подразделений CBS. В те дни надо было поднимать свое оборудование на грузовом лифте, устанавливать его в зале и там играть. Мы сыграли пару песен, потом кто-то позвал одного из продюсеров, Ричарда Готтерера, который потом открыл Sire Records с Сеймуром Штайном. Готтерер предложил нам сделку: шесть тысяч долларов. Да, нормально.
Мы записали песню под названием The Sun, такой поп, что-то между Ленноном и Маккартни. Она вышла в 1966-м и ненадолго задержалась на радио, но хитом не стала. А вот в Европе она была популярна: там ее называли Le Soleil. В словах говорилось о том, чтобы не спать всю ночь и смотреть, как утром встает солнце.
It comes once a day through the shade of my window
It shines on my bed, my rug, and my floor
It shines once a day through the shade of my window
It comes once a day and not more
Оно встает каждый день из теней моего окна
Оно сияет на моей кровати, ковре и полу
Оно сияет каждый день из теней моего окна
Оно встает всего один раз
Это точно было одно из лучших мгновений Дона Соломона. На другой стороне была When I Needed You, она была потяжелее, более экспериментальная… это была наша версия песни The Yardbirds. К тому времени нам снова нужно было сменить название – CBS переживали, что наше странное написание (The Strangeurs) все равно немногим отличалось от других The Strangers, поэтому нас могут засудить. Так мы стали Chain Reaction – постоянный, неудержимый поток энергии.
В тот день у меня был первый духовный религиозный опыт, когда я пел с The Beach Boys. Я и еще шесть тысяч ребят из колледжа Айоны, и все мы пели California Girls.
Тогда я переехал из своего дома в Йонкерсе на Двадцать первую западную улицу, в единственное синее здание во всем квартале. Там я жил с Линн Коллинз, шикарной блондинкой, которую я отбил у своего гитариста Марвина Патаки. В 1969-м я был на концерте Zeppelin в Tea Party. Когда группа спустилась со сцены, я пошел поздороваться с ребятами, потому что Генри Смит работал на Бонзо, и как вы думаете, кто вышел из гримерки под руку с Джимми Пейджем? Линн Коллинз. Она была воистину одной из лучших девушек в этом рок-н-ролльном городке. И я тогда подумал: «Если я ее и уступлю, то лучше уж такой легенде, как Пейдж».
В итоге Генри стал нашим первым администратором (которому мы могли заплатить), и поскольку он жил в Вестпорте, Коннектикут, в более богатом районе, чем я, он мог устраивать нам хорошие концерты. Генри продвигал Chain Reaction на такие концерты, куда мы никогда не смогли бы попасть сами, например разогрев у Sly & Family Stone, The Byrds и, самое крутое, The Yardbirds. Джимми Пейдж играл на басу, Джефф Бек – на ведущей гитаре, а мы – на седьмом небе. Мы привезли оборудование в мамином фургоне. The Yardbirds приехали на грузовике. Мы вытащили наши вещи и положили их на тротуар, пока они вытаскивали свои. У них было какое-то фантастическое оборудование, и я решил пошутить:
– Теперь главное – не перепутать.
Я видел, что Джимми Пейдж никак не может вытащить усилитель, поэтому сказал:
– Давай помогу.
И так я стал помощником The Yardbirds. По крайней мере, мне было о чем рассказать, пока Aerosmith набирала обороты.
Как ни странно, три года спустя Генри Смиту, который все еще работал нашим администратором, теперь уже на полную ставку, позвонил старый приятель, Брэд Конлифф, который был охранником одного клуба в Гринвич-Виллидж под названием Salvation, и спросил Генри, не может ли он помочь его хорошему другу Джимми Пейджу с его новой группой, The New Yardbirds (всегда уважайте охранников). Генри купил билет до Лондона, взял все свои пожитки, а именно – большой ящик для инструментов в наклейках, в котором места хватало только для трусов, но туда он напихал травы и направился в Европу, чтобы помочь своему другу с этой новой группой, которая за одно лето превратилась в Led Zeppelin.
Всем нравится преувеличивать свое прошлое, как и мне – выжимать значимость из того, что могло или не могло произойти. А вначале можно говорить все что угодно. Бек играл на гитаре, Джимми Пейдж – на басу, это была реинкарнация The Yardbirds (после ухода Эрика Клэптона), невероятная, неудержимая, фанковая, перегруженная ритм-энд-блюзовая машина. Train Kept a-Rollin’ пробирал до костей… из этой песни шли и пар, и пламя, и все вокруг дрожало, как товарный вагон под метом.
Каждое утро перед школой я наливал себе в пластиковый стакан виски Dewar’s или водку и выпивал. А еще я сушил волосы под Think About It, последний сингл The Yardbirds. Я брал пылесос, вытаскивал трубу и вставлял ее в выходной порт, чтобы шел воздух… включал пылесос и поднимался наверх завтракать. К тому моменту как я возвращался вниз, пылесос нагревался, и я мог высушить волосы, чтобы походить на Брайана Джонса. Волосы должны быть кру-ты-ми! Я пришивал пуговицы по краям своих ковбойских сапог, а внизу штанов с внутренней стороны делал три или четыре петли из зубной нити и вставлял туда пуговицы сапог, чтобы штаны не задирались. Я обожал всем этим заниматься! Я был модным рокером. Каждое утро перед школой я по часу тратил на подобные сборы, но в итоге всегда за это огребал. Каждый день меня вызывали к директору.
– Талларико, ты выглядишь как девочка, – говорил он.
– Это часть моей работы… – пытался я объяснить. – Я рок-музыкант, сэр.
Толку от этого не было.
Chain Reaction продолжала играть на крутых концертах с зимы 1966-го до весны 1967-го – частично благодаря Питу Беннетту. Мы выступали вместе с WMCA Good Guys. Мы были на разогреве у Left Banke, Soul Survivors, Shangri-Las, Лесли Уэста, Vagrants, Jay and the Americans и Фрэнка Синатры – младшего. Литтл Ричард вел одно из наших выступлений – тот самый безумец, который всегда вытворял какую-то хрень. Какой же он был охуенный. Он мог накидаться в хламину и все равно вести концерты. Я, блядь, не знаю, как ему это удавалось! Он принимал какую-то жесткую синтетическую наркоту. Я принимал почти все наркотики, но на эту фигню я отвечал: «Ну уж нет!»
Пит Беннетт хотел отказаться от группы и представлять только меня, но я не соглашался, хотя Chain Reaction уже теряла свой азарт. Спустя три года мне вконец надоело играть битлов. Я уже начал задумываться о тяжелом роке. Наш последний концерт был в Бруклон Кантри Клаб, Коннектикут, 18 июня 1967 года. Мы написали еще один сингл, который в следующем году выпустил Verve: You Should Have Been Here Yesterday и Ever Lovin’ Man. И на этом все – реакция подошла к концу.
Летом 1967 года я оказался в Санапи без группы и размышлял, что делать дальше. Я был местной звездой с пластинками в автомате, но теперь ребята спрашивали меня: «А где вы играете?» Позже тем же летом я создал еще одну группу под названием William Proud, с Твитти Фарреном на соло-гитаре. Твитти играл на акустической гитаре и пел в «Якорной» с парнем по имени Смитти. Твитти и Смитти были знаменитостями Нью-Гэмпшира. Они играли песни Simon and Garfunkel от и до с их неземной версией Sound of Silence. Летом мы играли в Саутгемптоне и там же написали Somebody, которая входит в первый альбом Aerosmith. Почти все ранние песни Chain Reaction я написал с Доном Соломоном, но после Somebody (которую я написал вместе со Стивом Эмсбэком) я понял, что действительно могу сам сочинить хорошую песню. Внутренний голос вопил: «Давай пустимся во все тяжкие!»
