Стивен Тайлер – Аэросмит. Шум в моей башке вас беспокоит? (страница 11)

В 1965-м «Стоунз» выпустили два непревзойденных хита: Satisfaction и Get Off of My Cloud. Мы слышали, что они оставались в гостинице Lincoln Square Motor, и уговорили нашего друга Генри Смита отвезти нас туда на машине его мамы под предлогом того, что нам нужно репетировать. Я уже нарядился, как псевдо-Мик, и мы уговорили нашего басиста, Алана Строхмайера, у которого была светлая челка, как у Брайана Джонса, поехать с нами. Когда мы туда приехали, вся улица у отеля кишела фанатами. Там были очень милые и очень сексуальные девчонки – фанатки стоунов. Ну и как мне было устоять против своего закоса под Мика в такой толпе?

Я высунулся из окна и сказал очень громко, с топорным кокни-акцентом: «Что ж, я вижу несколько лакомых кусочков, друзья мои. Чем вы потом займетесь, дорогуши?» Толпа ревела.

– Мик!

– Мик!

– Брайан, я тебя люблю!

По их лицам текли слезы. Было так круто – вот только они угробили машину мамы Генри, оторвали радиоантенну и дворники. Это превратилось в такой погром, что нас показали в новостях. Когда мы вернулись, мама Генри ждала нас, скрестив руки. «Ну что, хорошо порепетировали, мальчики?»

Так как мы были слишком маленькими, чтобы пить в клубах, я брал колеса. Я их давил и снюхивал. Я всегда был в говно, когда мы приезжали на Манхэттен. Тем же вечером в Scene мы видели Монти Рока III! Мы все его знали по «Шоу Джонни Карсона». И вот он расхаживал по клубу, как королева. Он был модным и выдающимся геем парикмахером/рокером или что там – никто не знал, чем именно он занимался. Он был скандальным человеком, который говорил скандальные вещи. Кому какое дело, чем он занимался?

Он носил псевдомодную одежду и в жизни был таким же надменным, как и по телевизору.

– Заходите ко мне домой, дорогие, – сказал он. – Там вообще такое творится!

Мы приходим к нему домой, а там два немецких дога, шимпанзе и кобра без клыков, которая все равно кусалась. Да, и конечно же, куча пиздец странных гостей. И вот они мы, половозрелая шпана из Йонкерса. Мы просто охренели. Дебби Бенсон была шикарная, мы были милыми детишками, а теперь расхаживали среди этих королев. Кто-то начал раздавать колеса. «Вот, возьми немного!» Это было ебаное снотворное для паралитиков. У Монти в гостиной стояло джакузи. Кончилось все тем, что я выбил пробку из его ванны. Когда вода вылилась, я кинул туда несколько подушек и уснул.

– Джим скоро придет, – сказал Монти.

Джим, мать его, Моррисон придет сюда? Все мы ждали его приезда как бога. Он приехал очень поздно, и к тому времени все так обдолбались, что приняли его за Вана Моррисона. Мы были в каком-то пространстве, где слова превращались в звуки, и мало того… там был Джим! Мы испугались до усрачки. Нам было настолько страшно, что мы спрятались в спальне, а потом залезли под одеяло со свечками и тряслись, потому что ужрались в говно. Там все было настолько странно; мы боялись, что шимпанзе может сделать с немецкими догами, что уж говорить про планы Монти на Моррисона.

Мы были не в состоянии ходить и говорить. Потом приняли еще колес и вырубились где-то в два часа ночи… без задних ног. Проснулись где-то в 05:00. Дебби плакала.

– Это не моя одежда, – говорила она.

– В каком смысле? – спросил я. – На тебе то же платье, что и вчера.

Ее взгляд был стеклянным.

– Но это не мои трусы!

Боже мой! Я посмотрел вниз и подумал: «Какого хуя?»

– Знаешь что? На мне тоже чужие штаны.

Мы бежали по лестнице, пока Дебби плакала:

– Надо мной надругались! Надо мной надругались!

Черт, мы все хотели познать эту сторону жизни, но на такое точно никто не рассчитывал.

Группы британского нашествия очень походили на банды, особенно Rolling Stones и The Who. В отличие от The Beatles, они казались дерзкими и пугающими, таким не захочешь переходить дорогу. Я бы хотел приписать это озарение про группы/банды стоунам из-за их вызывающего поведения, но я понял это задолго до появления битлов, когда банда, в которой я состоял, превратилась в мою первую группу.

Как попасть в банду? Надо притворяться жестоким, а я всегда был хорош, когда дело касалось актерской игры. Я не был жестоким. Я был тощим, костлявым и погруженным в свой собственный странный мир. Но казаться жестоким очень просто: надо стараться быть настолько несносным, насколько возможно, и за это тебя потом избивают до потери пульса. Потом вытворять что-то глупое и незаконное – например, бегать голышом по Центральной авеню или украсть пару вещей для вашего клуба, – и если они будут в настроении, то разрешат тебе вступить.

Так как мы были слишком маленькими, чтобы пить в клубах, я брал колеса. Я их давил и снюхивал. Я всегда был в говно, когда мы приезжали на Манхэттен.

В «Рузвельте» был один парень, Рэй Табано, который стал моим другом на всю жизнь. Мы подружились после того, как я сказал ему, чтобы он уебывал с моего дерева (на которое он взбирался). «Свали с моих веток!» – крикнул я. Через пару дней я заплатил за это сполна, когда он знатно меня избил, но это того стоило, потому что в итоге я стал членом банды, больше похожей на клуб, под названием «Пацаны гор». Если ты в банде, то тебя защищают от всяких бандитов в старшей школе. А еще это привлекало девушек, которым всегда нравились подобные мудаки.

Когда мне было четырнадцать, я тусовался с Рэем в баре его отца на Моррис-парк-авеню в Бронксе. Неплохое местечко. Он разрешал нам пить пиво. Там часто выступала местная ритм-энд-блюзовая группа, Bell Notes, а в перерывах мы с Рэем пели их хит 1959 года I’ve Had It. Еще мы играли старую песню Ледбелли Cotton Fields, но в фолковом стиле группы Highwaymen, которые были известны из-за этой песни в 1962-м. Потом мы с Рэем были в группе под названием Dantes, которая вышла из нашей банды «Пацаны гор» (хотя я продолжал играть с The Strangeurs). The Strangeurs были более битловыми и попсовыми; Dantes – жесткими и стоуновыми. Я играл с Dantes на одном концерте.

То, как у The Strangeurs появился первый менеджер и как я стал вокалистом, тоже отчасти зависело от банды – а еще от Рэя и краденого товара. Я обворовывал маленькую кондитерскую в еврейском квартале Йонкерса, где разливал газировку. Я спускался в подвал, когда нужно было проводить инвентаризацию, хватал шоколадные батончики с пачками сигарет и отдавал их Рэю на продажу. Потом я шел в супермаркет «Шопвелл» на Центральной авеню – там больше товаров, коробок и ящиков. Питер Агоста, менеджер магазина, поставил меня собрать ящики, чтобы он мог постоянно следить за мной, и так я не мог брать все подряд и отдавать Рэю. Я никогда не узнаю, почему он просто не уволил меня. Я сказал ему, что играю в группе, и он ответил, что хотел бы посмотреть на наше выступление, и я пообещал пригласить его на наш следующий концерт, который оказался вечеринкой в честь шестнадцатилетия дочери Арта Карни. Нас туда пристроил мой папа (он учил сына Карни играть на фортепиано). Питеру Агосте понравилась наша группа, но он считал, что я должен быть вокалистом – о, да! Барри Шапиро после этого стал играть на барабанах.

То была эра спейс-рока. Воистину космический сингл The Byrds Eight Miles High вышел в марте 1966-го. Он отдавался в твоем мозгу, как будто ты был в отключке. На радио запретили эту песню, потому что ее приняли за пропаганду наркотиков – ага! – несмотря на неубедительные отговорки Джима МакГуинна. Но я скажу, чем песня Eight Miles High действительно была… стратосферной симфонией «Рикенбакера»!

Вскоре мы с Рэем Табано стали заниматься квазикриминальной деятельностью. Чтобы обновлять наши запасы травки, мы начали продавать наркоту: покупали тридцать граммов за двадцать долларов, продавали двадцать, а десять оставляли себе. Это была хорошая сделка и дешевый способ быть постоянно под кайфом, пока…

В наш класс по ручной лепке тайно заслали копа (который останется безымянным). Блядские уроки по лепке! В итоге он нас сдал, но не раньше того, как продал нам кучу наркоты, которую купил у другого бедолаги, которого тоже сдал.

11 июня 1966 года Генри Смит устроил нам концерт на ледовом катке в Вестпорте, штат Коннектикут. Днем мы порепетировали, проверили звук. Я надеялся, что местные придут, потому что в Коннектикуте нас мало кто знал. Я познакомился с Генри Смитом, «живым мифом», в Санапи летом 1965-го – он стал моим близким другом и одним из самых важных людей в моей жизни. Ему понравилась наша музыка, когда мы играли в «Сарае», где мы исполняли песни типа Everybody Needs Somebody to Love The Stones, You Really Got Me The Kinks, версию The Byrds Mr. Tambourine Man и все современные хиты. Вечный рок типа Louie, Louie и Money. Генри и его брат Крис, первый фотограф группы, начали устраивать нам концерты в Коннектикуте.

За катком, по другую сторону забора, находился батутный центр. В старшей школе я был в юношеской олимпийской команде по прыжкам на батуте; я мог сделать сальто назад двадцать шесть раз подряд. Не так уж и круто, но в аду можно показать класс.

В том батутном центре можно было прыгать полчаса за три доллара. Там никого не было, поэтому я огляделся и перелез через забор. Я прыгал с одного батута на другой, а потом на следующий. Сальто назад. Наверное, я уже прыгнул через первые шесть батутов и добрался до следующего ряда, когда услышал: