Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 67)

— Он пришел в дом твоего хозяина и прожил там какое-то время.

— Пока не умер, — понуро сказала она.

— Он обижал тебя.

— Почему хозяин позволял ему это? Я не думала, что хозяин знает, но он знал. Ему просто было все равно. Потом, когда я оказалась испорчена, ему пришлось избавиться от меня. Больше я никому не была нужна.

— Посмотри на ее запястья, папа. Веревки оставили на них шрамы.

— Это потому что я дергала их, — пробормотала девушка, потирая запястья. — Он крепко связывал их веревкой, а затем вешал меня на крюк.

— На крюк? — спросил я.

— В его комнате на стенах были металлические крюки. Он связывал мне запястья, поднимал мои руки и вешал меня на крюк, так что я едва доставала до пола пальцами ног. Кожа на запястьях кровоточила. Веревка врезалась еще больше, когда он поворачивал меня спиной. Он обычно пользовался мной спереди, а потом сзади. Бил, щипал и колол. Засовывал мне что-нибудь в рот, чтобы я не кричала.

— Тебе надо бы поглядеть на ее шрамы, папа, но мне стыдно заставлять ее поднимать одежду. Ты понимаешь, что она говорит о Дионе. — Экон посмотрел на меня обвиняюще, словно я виноват в тайных пороках человека, которым восхищался столько лет. На мое лицо набежала краска.

— Крюк, — прошептал я.

— Что?

— Крюк.

— Да, папа, только вообрази!

— Нет, Экон, тут кое-что еще…

— Да, еще. Продолжай, Зотика. Расскажи ему про ту последнюю ночь.

— Нет.

— Тебе придется. Потом мы оставим тебя в покое, обещаю. Ты будешь спать столько, сколько захочешь.

Девушка пожала плечами.

— Он пришел, одетый… — Она сделала жалкое лицо и вздрогнула. — Как женщина. Вид у него был ужасный. Он приказал мне идти в его комнату. Он заставил меня снять одежду. «Это будет тряпка, — сказал он. — Сотри с меня весь грим». Он сидел в кресле, пока я очищала его лицо. Он то и дело останавливал меня, ласкал, совал руки мне между ног, заставлял наклоняться — словом, вел себя как обычно. — Девушка замотала головой и обняла себя руками. — Но затем он оттолкнул меня, состроил гримасу и схватился за живот, дополз до постели и заставил меня лечь рядом. Потому что ему холодно, сказал он. Но мне он показался очень горячим. Он прижался к моему обнаженному телу, и мне казалось, что у меня будут ожоги в тех местах, где он меня касался. Затем он начал дрожать, так что у него клацали зубы, и тогда он велел укрыть его всеми одеялами. Он приказал мне уменьшить огонь светильника, потому что свет резал ему глаза. Он хотел встать с постели, но у него слишком кружилась голова. Я спросила, не пойти ли мне за помощью, но он сказал, что не надо. Он был страшно напуган, даже сильнее рабов, которых должны пороть кнутом. Он был так напуган, что я даже почти перестала ненавидеть его. Он укрылся одеялами и принялся ворочаться на постели, хватая себя руками, кусая пальцы. Я стояла в самом дальнем углу, обнимая себя руками, потому что похолодало, а я была голой. Затем он перевернулся на бок, и его вырвало на пол. Это было ужасно. Он закрыл глаза и стал хрипеть и ловить ртом воздух. Затем он затих. Спустя немного времени я потрясла его, но он не просыпался. Я села на постель и долго сидела, глядя на него, боясь пошевелиться. Затем все было кончено.

— Что ты имеешь в виду, сказав «кончено»?

Она в первый раз посмотрела мне в глаза.

— Он умер. Я видела, как он умирал.

— Ты уверена в этом?

— Все его тело внезапно охватила страшная судорога. Он открыл глаза и распахнул рот, словно собираясь закричать, но вышло лишь ужасное хрипение. Я спрыгнула с постели и прижалась к стене. Казалось, он обратился в камень и застыл в такой позе — с широко раскрытыми глазами и ртом. Немного погодя, я подошла к нему и приложила ухо к груди. Сердцебиения не было. Если бы вы видели его глаза — сразу было понятно, что это глаза мертвого человека.

— Но колотые раны, — сказал я. — Выбитое окно, беспорядок в комнате…

— Дай ей закончить, папа. — Экон кивнул девушке, чтобы она продолжала.

— Я не знала, что делать. — Подбородок ее задрожал, она вытерла рукой глаза. — Я думала лишь о том, что хозяин взвалит вину на меня и накажет. Он мог подумать, что это я как-то убила этого старика. Поэтому я вытерла рвоту своей одеждой, которая и так превратилась в тряпку после того, как я очистила его лицо от косметики. Затем я выскользнула из комнаты.

— И в коридоре тебя заметил караульщик Филон, — сказал я, — голую и плачущую, держащую в руках комок одежды. Он подумал, что Дион закончил с тобой раньше, чем обычно. Но Дион был уже мертв. Ты говорила об этом хозяину?

Она задрожала и покачала головой.

— Но почему?

— Всю ночь я пролежала без сна в помещении для рабынь, думая лишь о том, что случилось. Хозяин решит, что это я отравила старика. Но это не я! Но хозяин подумает, что я, и что тогда со мной будет? Я плакала и плакала, пока другие рабыни не принялись шипеть на меня, чтобы я замолчала и уснула. Но как я могла спать? Затем в комнате старика поднялся страшный шум. Весь дом был поднят на ноги. Они вломились в комнату и обнаружили его. Теперь они доберутся до меня, подумала я. Они убьют меня прямо сейчас, на этом месте! Сердце мое билось так сильно, что я думала, будто умираю. — Она всхлипнула, затем поджала губы в кривой улыбке. — Но произошло что-то невероятное. Никто не сказал мне вообще ничего. Они решили, что старика кто-то заколол. Убийцы ворвались в комнату после того, как я оттуда ушла, сказали они, и зарезали его кинжалом. Я не знала, что подумать. Но хозяин так и не стал меня ни в чем винить, поэтому я никому не рассказывала, что тогда случилось. Теперь, когда старик умер, я думала, все пойдет, как и прежде. — Улыбка ее исчезла. — Но все изменилось. Хозяин продал меня. Мое положение становилось все ужаснее и ужаснее…

— Теперь ты в безопасности, — мягко сказал Экон. Девушка прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Прошу вас, не спрашивайте меня больше. Я так хочу спать…

— Больше не будем, — согласился Экой. — Побудь здесь. Я пришлю рабыню, и она проводит тебя.

Мы оставили ее тихо плакать и бормотать что-то про себя, вжавшись головой в стену, словно желая слиться с ней. Я вышел вслед за Эконом в сад.

— Что это значит?

— Это значит, что Дион был отравлен, папа.

— Но раны…

— Его кололи кинжалом уже после того, как он умер. Ты сам заметил, как мало крови вытекло из столь многочисленных ран, как тесно были расположены раны и что не было никаких следов того, что он пытался бороться. Все это потому, что он был уже мертв.

— Но кто-то все же ворвался в комнату той ночью и устроил в комнате беспорядок. Кто-то заколол его. Зачем?

— Возможно, это был сам Тит Копоний, который не хотел, чтобы стало известно, будто Диона отравили в его доме, и решил инсценировать нападение. Но дело не в этом, верно?

— Что ты имеешь в виду, Экон?

— Существенно то, что Диона отравили.

— Но как? Где? Кто? Мы знаем, что он не прикасался к пище в доме Копония. И лишь незадолго до смерти он вышел из моего дома с полным желудком. С его осторожностью он просто не мог больше ничего съесть в тот вечер.

— Именно так, папа.

— Экон, скажи, на что ты намекаешь?

— Не нужно кричать, папа. Ты думаешь сейчас о том же.

Я прекратил ходить. Мы посмотрели друг на друга.

— Возможно.

— Симптомы, которые описывала девушка: если это был яд, то как ты думаешь…

— «Волосы горгоны», — сказал я.

— Да, я полагаю так же. Несколько месяцев назад я давал тебе на сохранение порцию этого яда. Я не хотел держать его здесь, под носом у близнецов. Ты помнишь?

— О да, — сказал я. Во рту у меня пересохло.

— Он все еще у тебя? Он там, куда ты его положил?

Мое молчание выдало ему ответ. Экон медленно кивнул.

— Последний раз Дион ел в твоем доме, папа.

— Да.

— Значит, там он и был отравлен.

— Нет!

— Кто-то воспользовался «волосами горгоны», которые я тебе давал? Яд все еще у тебя или нет?

— Клодия! — прошептал я. — Значит, она все-таки не притворялась, что отравлена. Значит, «волосы горгоны», которые она показывала мне, действительно были от Целия. Разумеется, не от Вифании — если яд, лежавший у меня в доме, уже был использован по назначению…

— Что ты там шепчешь, папа?

— Но Целий не мог убить Диона, если тот сначала был отравлен. Ты прав, он не виновен, по крайней мере в этом преступлении…

— Я не слышу, что ты говоришь, папа. — Экон покачал головой, усталый и раздраженный. — Единственное, чего я не могу понять, так это зачем кому-то у тебя в доме могло понадобиться подсыпать Диону яд. Кто, кроме тебя, вообще знал его и тем более у кого могли быть причины желать ему смерти?

Я думал о своем старом египетском учителе, который любил потихоньку связывать молоденьких рабынь и издеваться над ними, а особенно любил подвешивать их на крюк. Я вспомнил женщин в своем саду, обменивающихся секретами о мужчинах, совершивших над ними насилие, когда они были молоды. Я думал о тех временах, когда Вифания была еще рабыней в Алекандрии, и о ее сильном, знатном хозяине, который обходился с ее матерью так жестоко, что в конце концов убил ее, и сделал бы то же с Вифанией, не окажи она ему сопротивление и не продай он ее на невольничий рынок, где молодой римлянин, увлеченный ее красотой, опустошил кошелек, чтобы приобрести ее, даже не подозревая, что впоследствии увезет ее в Рим и сделает своей женой, возложив на нее обязанность подавать еду гостям и, в частности, выложить первую щедрую порцию такому уважаемому посетителю, как Дион Александрийский…