Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 69)

Эти слова вызвали взрыв одобрительного смеха в первых рядах судей и разрядили общее напряжение, за исключением того, что царило среди обвинителей. Мне наконец удалось разглядеть Клодию — ее лицо застыло и походило на маску.

Цицерон перешел к описанию характера Целия. Он отверг предположение, будто какие-то политические разногласия могли послужить причиной разрыва между ним и его юным протеже. Все это теперь позади. Если Целий и наделал ошибок, он имел на это право, как имеет право на ошибки каждый молодой человек, если только в целом он ведет себя последовательно и честно.

— Ах да, обвинители тут попрекали Целия долгами — что долги, мол, делают его подверженным дурным влияниям и ведут к преступной жизни. Обвинители требовали даже, чтобы Целий представил суду свои расходные книги. Я отвечу на это кратко: нет у него никаких личных расходных книг! Такой молодой человек, как Целий, который находится еще под властью отца, не ведет собственного учета расходов. Обвинители утверждали, что Целий занимал деньги направо и налево, но предъявить каких-либо доказательств не смогли. Еще они тут говорили, что Целий якобы живет не по средствам, снимая роскошную квартиру на Палатине в доме Клодия за огромную сумму (по их словам) в тридцать тысяч сестерциев в год. Но цифра эта нелепа! Десять тысяч гораздо ближе к истине. Вы легко сможете понять причину такой ошибки, если примете во внимание, что Клодий недавно надумал продавать этот дом и хочет любым способом выручить за него больше, чем тот стоит. Обвинение делает Клодию большую услугу, раздувая тут величину арендной платы, чтобы какой-нибудь глупец выложил за этот дом цену в три раза большую, чем стоит эта крысиная нора!

Толпа захохотала. Цицерон затряс головой в притворном испуге, но сам, казалось, едва удерживается от улыбки по поводу своего остроумия. Серьезное разбирательство по поводу насилия над чужеземными послами внезапно превратилось в расследование злобной женской мстительности и нечистоплотных операций с недвижимостью. Тут судили Целия за убийство или Клодиев за их пороки? Толпа, казалось, с удовольствием была готова следовать за Цицероном, пока его слова развлекали ее.

— Вы упрекаете Марка Целия за то, что он переехал из дома отца в эту квартиру на Палатине, словно это свидетельствует о том, что Целий плохой сын, тогда как он сделал это именно с отцовского благословения. Вы намекаете на то, что он замыслил этот переезд для того, чтобы ему легче было устраивать разнузданные пирушки, тогда как он начинал политическую карьеру и должен был жить поближе к форуму. Но вы абсолютно правы, когда говорите, что со стороны Целия было ошибкой переехать в эту квартиру на Палатине. Источником каких горестей оказалось это место! Именно тогда начались все его несчастья, — точнее, именно тогда поползли все эти злобные слухи, — когда наш юный Ясон пустился в путешествие по бурному жизненному морю и оказался в близком соседстве с этой палатинской Медеей.

«Палатинская Медея» — мне уже доводилось слышать это выражение, как доводилось мне слышать и шутку по поводу «Клитемнестры-квадрантии» еще до того, как ее произнес Целий. Правильно, так говорил Катулл в ночь, когда впервые повел меня в Таверну Распутства. «Кто придумал ей такие имена?» — спросил я его тогда. «Я! Я просто взял и выдумал их, из собственной головы. А что ты думаешь? Мне нужны свежие находки, чтобы привлечь ее внимание…»

Я повернулся и посмотрел на Катулла, который не отрываясь глядел прямо перед собой.

— Я вернусь к этой Медее и ее роли в этом деле в свое время, — сказал Цицерон с оттенком угрозы в голосе. — Теперь же я уделю несколько слов так называемым свидетелям и их различным выдумкам, которые, по всей видимости, были изобретены специально для того, чтобы поддержать нынешнее обвинение. Одна из этих выдумок касается некоего сенатора Фуфия. Тут говорили, что он явится подтвердить, будто во время выборов понтификов Целий оскорбил его насилием. Если этот сенатор действительно выступит с подтверждением, я спрошу его, почему он не выдвинул свои обвинения сразу после того, как был избит, а ждал до сегодняшнего дня? Выступил ли он сегодня по собственной инициативе или по просьбе людей, которые стоят за спиной обвинения? Если последнее предположение верно, — а мы все знаем, что так оно и должно быть, — то это знак того, как плохо идет дело у постановщиков этой безвкусной драмы, которым удалось принудить всего одного сенатора надеть на себя актерскую маску и читать по написанным ими строчкам!

Не более опасаюсь я свидетелей, которые собираются тут рассказать нам о том, как Целий приставал к их добродетельным женам, когда те по ночам возвращались домой с каких-то пиров. Высоких моральных устоев должны быть эти ночные шатуны, раз столько времени ждали со своими обвинениями! Ведь они не только не прибегли к суду, но даже не попытались встретиться с Целием для разрешения любых возникших обид, так сказать, в домашней обстановке.

Возможно, тут выступят еще какие-то свидетели со своими шокирующими разоблачениями. Но не думаю, что мы услышим хоть что-то мало-мальски вероятное или увидим свидетеля, хоть в малейшей мере заслуживающего доверия. Вам известны так же хорошо, как и мне, судьи, люди из числа подонков общества, которые каждый день ошиваются вокруг форума и готовы под клятвой подтвердить что угодно, лишь бы им за это заплатили. Если обвинители настаивают, чтобы эти подкупленные актеры приняли участие в нашем разбирательстве, я верю, судьи, что ваш опыт и здравый смысл позволят разглядеть за их ложными заверениями обыкновенную жадность.

Было это игрой моего воображения или Цицерон действительно посмотрел прямо на меня? Так он обошелся с тем неизвестным свидетелем, на выступление которого намекал Геренний, с человеком, чья честность поражала даже Цицерона! Одним предварительным замечанием он записал меня в разряд подкупленных лжесвидетелей. Впрочем, старания его были напрасны. Я и так уже отказался служить загадочным свидетелем Клодии. Но это было в тот момент, когда у меня были причины полагать, что она симулировала отравление, что она взяла яд у Вифании, чтобы обмануть меня. Теперь дело обстояло так, что ее действительно пытались отравить. Я снова взглянул на ее лицо и заметил, каким безжизненным оно казалось до сих пор. Неужели она действительно была на волосок от смерти?

— Что касается меня, — продолжал Цицерон, — то я не стану досаждать вам никакими свидетелями. Факты, относящиеся к этому делу, и так достаточно прочны и непоколебимы. Истина не должна вращаться, как флюгер, в зависимости от показаний того или иного свидетеля. Что толку в «подтверждениях», которые легко извратить, перетолковать или просто перекупить? Я предпочитаю пользоваться рациональными методами, доказывать делом чужие ошибки, отвечать фактами на ложь, подвергать любую улику тщательной проверке рассудком.

Вы только что слышали, как именно таким образом поступал сейчас мой коллега Марк Красс. Он отвел обвинения относительно роли Целия в беспорядках в Неаполе и Путеолах с такой проницательной ясностью, что мне остается только пожалеть о том, что он заодно не разделался и с вопросом по поводу убийства Диона. Но что еще можно сказать об этом деле? Всем нам известен конечный организатор этого преступления. Нам также известно, что он не опасается нашего суда и даже не заботится скрывать это. Ибо человек этот — царь и не подлежит римскому правосудию. Более того, человек, обвинявшийся в том, что он послужил агентом этого царя, — Публий Асиций — уже представал перед судом. Он был признан невиновным. Тут говорят, что приговор этот был добыт подкупом, но я говорю, что это ерунда, а мне следует знать, ведь я сам защищал тогда Асиция. Теперь обвинители стараются заставить нас поверить в то, что Марк Целий тоже был агентом царя, сообщником Асиция в этом ужасном убийстве. Где были обвинители последние несколько месяцев? Могло ли так случиться, что для них осталось тайной то, что Асиций был оправдан? Что за напрасная трата времени, своего и вашего, судьи, пытаться установить какую-то связь между Целием и Асицием, если Асиций уже был признан невиновным?

Тут Цицерон сделал раздраженный жест руками.

— Давайте перейдем к существу дела. Обвинители тут много чего наговорили о характере подсудимого. Я согласен с ними в том, что именно характер должен лежать в центре нынешнего разбирательства, хотя это и необязательно должен быть характер Марка Целия. Вчера, судьи, я заметил, как внимательно вы следили за аргументами моего друга Луция Геренния. Он много говорил о финансовой несостоятельности, необузданной похоти, распущенности и других пороках, свойственных юности. Геренний вообще известен своей мягкостью, терпимостью и любезностью, пристрастием к умеренным и современным взглядам. Но вчера на суде он вдруг превратился в одного из тех хмурых, брюзжащих стариков-наставников, перед которыми мы все дрожали от страха, будучи детьми. Он выбранил Марка Целия так сурово, как никого никогда не бранил самый суровый отец. Он без конца говорил о его невоздержанности и неумеренности, так что, слушая эти слова, даже я содрогался. Уместно ли, спрашивал он, чтобы я защищал человека, который иногда принимал приглашения на обеденные пиры, захаживал в модные сады на берегу Тибра, пару раз в жизни умащался духами и даже в разнородной компании молодых людей посещал Байи? Такие вызывающие проступки воистину не заслуживают прощения!