Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 4)

Дион улыбнулся и кивнул. Удивительно, но и на шестом десятке лет мне было приятно одобрение учителя, которого я не видел и о котором даже не вспоминал на протяжении последних тридцати лет!

— А что насчет Тригониона? — спросил Дион.

— Да, за кого ты принял меня? — спросил маленький галл, и глаза его блеснули (я говорю «его глаза» хотя многие люди, если не большинство, сказали бы «ее глаза»; сплошь и рядом о евнухах говорят, как о женщинах, что, кажется, им очень нравится).

— Признаю, Тригонион, ты одурачил меня. Я понял, что ты не тот, за кого себя выдаешь, но мои подозрения оказались неверными. Я решил, что ты — молодая женщина, одетая в тогу и шляпу, которая пытается выдать себя за мужчину.

Галл закинул голову и от души расхохотался:

— Естественный логический вывод для того, кто хочет уравновесить две возможности: или мужчина, или женщина. Наверное, ты рассуждал так: молодая женщина в тоге будет подходящей парой старому мужчине в столе!

Я кивнул:

— Именно так. Поиск симметричного решения привел меня к ошибке.

— Так ты принял меня за женщину! — сказал Тригонион, устроившись в кресле поудобнее и изучая меня по-кошачьи хитрыми глазами. — И кем же, по-твоему, могла быть эта женщина — рабыней философа, или его дочерью, или женой? — Он протянул руку и похлопал сморщенное запястье Диона кончиками пальцев; философ сделал недовольное лицо и отодвинулся. — Или, может быть, его телохранительницей-амазонкой? — рассмеялся Тригонион.

Я пожал плечами.

— Твои черты и голос сбили меня с толку. В Риме не так много евнухов; я проглядел такую возможность. Я

видел, что ты не привык носить тогу, чего следовало ожидать от женщины — но также и от чужеземца. Я уловил твой акцент, но он очень слабый и не египетский; фригийский, допускаю я теперь, зная, что ты галл. Твоя латынь почти такая же чистая, как у римлянина. Должно быть, ты живешь здесь давно.

— Десять лет. Я прибыл в Рим, чтобы служить в храме Великой Матери, когда мне было пятнадцать; как раз в том году я посвятил себя ей, — под посвящением Тригонион имел в виду кастрацию. Дион моргнул. — Так значит, галла оказалось раскусить труднее, чем философа, — с самодовольным видом сказал маленький жрец.

— Что совершенно логично, — раздраженно произнес Дион, — учитывая, что философ стремится к ясности, а священнослужители Кибелы создали целую религию из мистификации чувственных ощущений.

— И все же юная дочь нашего хозяина узнала правду с одного взгляда, — сказал Тригонион.

— Красивая девочка, — тихо проговорил Дион, нахмурив брови.

— Такая проницательность кажется почти неестественной, как ты думаешь, Гордиан? — Тригонион бросил на меня острый взгляд. — Может быть, твоя дочь колдунья?

Дион заворчал и неловко заерзал в кресле, но я решил за лучшее стерпеть присущее этому галлу чувство юмора, чем оскорбиться.

— Мать Дианы выросла в Египте, где много евнухов. В жилах Дианы течет египетская кровь, поэтому она, я полагаю, узнает евнухов сразу же, как только их видит. Я бы с удовольствием отдал должное ее логическим способностям, но проницательностью она явно обязана своей матери.

— Возможно, они обе колдуньи, — сказал Тригонион.

— Оставь свои грубые шутки, — проворчал Дион. — Эти галлы думают, что им позволено говорить что угодно и вести себя как угодно, под чьей бы крышей они ни находились. Никакого стыда у них нет!

— У нас нет не только стыда, — сказал Тригонион, сделав серьезное лицо.

Где бы ни лежал источник проницательности Дианы, она сразу указала на главную загадку, которая скрывалась под прозрачным маскарадом моих гостей: что они делали здесь вместе? Достаточно очевидно, что особой любви друг к другу они не испытывали.

— Если вы не хотите больше вина, — сказал я, зная, что Тригонион выпил уже больше нас обоих, а Дион почти не прикоснулся к своей чаше, — и если мы достаточно обсудили ваши наряды, то, может, пора перейти к более серьезным вещам. Зачем вы пришли ко мне, учитель, и что вам от меня нужно?

Дион прочистил горло.

— Только что ты упомянул о том, что римляне называют «египетским кризисом». Следовательно, тебе известно все о подложном завещании царя Александра, о планах Цезаря и Помпея наложить руку на египетские богатства, о поголовном истреблении моих сотоварищей, которые явились требовать справедливости у римского сената…

Я поднял руки.

— Наверное, лучше будет, если ты начнешь с самого начала и объяснишь мне шаг за шагом, что привело тебя к дверям моего дома. Но прежде я прошу тебя дать мне два простых ответа на два простых вопроса: зачем ты пришел именно ко мне?

Дион посмотрел на меня долгим взглядом, затем уставился в пламя жаровни. Когда он заговорил, голос его дрожал:

— Я пришел к тебе, потому что во всем Риме нет больше человека, к которому я мог бы обратиться за помощью, которому я мог бы доверять — если, конечно, я могу доверять даже тебе.

Я кивнул:

— И второе: что ты хочешь от меня, учитель?

— Я хочу, чтобы ты помог мне… — Голос его пресекся. Он перевел взгляд с жаровни снова на меня, так что

я увидел, как в глазах его отражаются языки пламени. Челюсть его дрожала, и толстые складки на подбородке тряслись, словно он пытался проглотить что-то крупное. — Помоги мне. Прошу тебя! Я хочу, чтобы ты помог мне…

— Помог тебе сделать что?

— Остаться в живых!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Со своей гривой черных волос, мощным телосложением (тогда еще не обремененным жиром) и дружелюбными манерами философ Дион был заметной фигурой в Александрии во времена моей молодости. Подобно большинству других представителей высшего класса Египта, Дион был греком по происхождению — с каплей скифской крови, уверял он, чем объяснялся его рост, и каплей эфиопской, от которой он унаследовал темный цвет кожи. Его всегда можно было видеть на ступенях библиотеки, пристроенной к храму Сераписа, где собирались философы для диспутов друг с другом и для того, чтобы наставлять своих учеников.

Будучи молодым человеком, я попал в Александрию после долгого путешествия и решил задержаться в ней на некоторое время. Там я встретил свою будущую жену. Вифанию, или, если говорить точнее, там я ее купил: она была рабыней, выставленной на продажу на огромном невольничьем рынке, очень молодой и очень красивой (и доставлявшей всем своим прежним хозяевам очень много неприятностей, как сказал, жалея меня продавец; но лишь благодаря этому я и смог ее купить Если то, что она дала мне с тех пор, было неприятностями, то именно таких неприятностей мне хотелось бы как можно больше). Таким образом, я проводил горячие александрийские ночи в тумане вожделения, а днем, пока Вифания хлопотала в моем маленьком ветхом жилище или ходила на рынок, я неизбежно оказывался, словно притянутый действием какой-то силы, у библиотечных ступеней, где отыскивал Диона. Я не изучал философию в собственном смысле слова, — у меня не было достаточно денег для получения формального образования, — но среди александрийских философов существовала традиция время от времени вовлекать в свои беседы посторонних людей, не требуя с них за это платы.

Теперь, тридцать лет спустя, на память мне приходили лишь отрывки тех разговоров, но я живо помнил, как своими риторическими головоломками Дион распалял мою юношескую тягу к истине до состояния белого каления, подобно тому как Вифания распаляла прочие мои страсти. В те дни у меня было все, чего я мог пожелать и что для молодого человека было не слишком тяжелым грузом: манивший к исследованиям незнакомый город, женщина, с которой я делил постель, и наставник. Мы не забываем ни городов, ни любимых, ни учителей нашей юности.

Дион был прикреплен к Академической школе. Его наставником был Антиох Аскалонский, который через несколько лет сделался главой Академии; Дион считался одним из главных любимчиков великого философа. В своем невежестве я однажды спросил у Диона, где находится сама Академия, и он рассмеялся, объяснив, что, несмотря на то, что имя это происходит от названия определенной местности, — небольшой рощи неподалеку от Афин, где когда-то учил Платон, — в настоящее время оно обозначает не какое-то место или здание, но особую дисциплину, особую школу мысли. Академия давно превзошла свои границы; цари могли быть ее покровителями, но они не имели над ней власти. Академия вышла за границы своего изначального языка (хотя, разумеется, все великие работы по философии, в том числе и те, что были созданы членами Академии, писались на греческом). Академия объединяла всех людей, но не принадлежала никому. Да и как могло быть иначе с институтом, посвященным поиску фундаментальных истин бытия?

Откуда человек знает то, что он знает? Может ли он быть уверен в собственных ощущениях, не говоря уже об ощущениях других людей? Существуют ли боги? Можно ли доказать их существование? Каковы их форма и сущность и как человеку понять их волю? Как можно отличить правду от заблуждения? Может ли правильное действие привести к порочному результату или злой поступок — к хорошему концу?

У молодого римлянина, едва достигшего двадцати лет, живущего в экзотической, бурлящей столице, от этих вопросов голова шла кругом. Дион изучил их все, и его жажда знаний глубоко меня потрясла. Он был старше меня едва ли на десять лет, но казался бесконечно мудрым и опытным. В его присутствии я терял дар речи, и мне невероятно льстило, что он тратит свое время и усилия на то, чтобы растолковать мне свои идеи. Усевшись на ступенях библиотеки, пока его рабы прикрывали нас от солнца зонтиками, мы обсуждали различие между разумом и чувствами, иерархию ощущений по степени надежности доверия к ним и рассматривали различные виды зависимости человека от логического мышления, обоняния, вкуса, зрения, слуха и осязания для познания окружающего мира.