Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 38)

Она ненадолго замолчала, глядя на открывающийся вид, моргая, словно в глаза ей попал песок, затем оглянулась через плечо. На расстоянии брошенного камня находился самый южный из храмов, венчающих вершину Капитолия.

— Мне нужно войти туда на одну минуту, — сказала Клодия. Она широкими шагами направилась к ступеням храма, оставив меня одного гадать, то ли я стал свидетелем желания благочестивой патрицианки воскурить благовония в честь своего предка, то ли просто женщине потребовалось скрыть внезапно подступившие слезы.

Носильщики отдыхали. Телохранители метали кости. Хризида оставалась за драпировками носилок. Я бродил по вымощенной площадке перед храмом, разглядывая каменные плиты под ногами. Внезапно я понял, что за храм передо мной — храм богини Фидес, и вспомнил о надписи, появившейся не так давно на мраморном парапете этого здания.

Мне не составило труда отыскать ее. В угасающем солнечном свете я прочитал высеченные буквы, испытывая чувство какого-то непонятного отстранения:

ПТОЛЕМЕЙ ТЕОС ФИЛОПАТОР

ФИЛАДЕЛЬФ НЕОС ДИОНИС

ДРУГ И СОЮЗНИК РИМСКОГО НАРОДА

Теперь, когда все было сделано и сказано, царь Птолемей оказался причиной, стоявшей за всем: путешествием Диона в Рим и его печальной кончиной, египетскими махинациями Помпея, Клодия и прочих римских сенаторов, приближавшимся процессом над Марком Целием. Но, как указывал сам покойный философ, единый ствол дерева, ясно видимый у основания, тем больше теряется из виду, чем дальше следишь за его ветвями.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, — Клодия закончила свои дела в храме и неслышно спускается по ступеням ко мне. Я почувствовал ее запах.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Я вышел из носилок Клодии перед дверьми своего дома, когда последние лучи дневного света соскользнули с крыш и унеслись в эфир. Носилки с красными и белыми полосами удалились. Тяжелая поступь телохранителей Клодии оставила за собой облако пыли, отчего пустая, охваченная сумерками улица сделалась еще мрачнее. Я постучал в дверь, но Белбон не спешил открывать.

Какое-то предчувствие — когда, как говорят, Фортуна касается плеча, — заставило меня обернуться.

Через улицу напротив я заметил человеческую фигуру. Человек был одет в тогу и, судя по его позе, стоял, наблюдая за мной. Я повернулся и снова постучал в дверь. Я попробовал засов в надежде, что он случайно окажется открытым. Тщетно. Я снова оглянулся.

Человек подошел ближе и стоял теперь посреди улицы. В полутьме и в пыли я не мог разобрать ничего, кроме силуэта.

Куда же подевался Белбон, как раз тогда, когда он мне нужен? «Не таскайся с этим громилой, — сказал Тригонион, когда я выходил из дома. — Ты будешь в носилках. При них есть охрана». И вот я оказался на пороге собственного дома один, без телохранителя, без оружия. Я снова постучал в дверь и повернулся лицом к неизвестному. Если мне предстоит быть заколотым, я предпочту смотреть ему в лицо, а не подставлять спину. Конечно, этот человек — всего лишь случайный прохожий, говорил я себе, в то время как в голове лихорадочно перебирал всех, кому было бы выгодно положить конец моему расследованию убийства Диона, — царя Птолемея, Помпея, Марка Целия, врага Клодия Милона, чьи люди грозили сегодня Клодии на форуме — люди, печально известные тем, что не останавливаются ни перед какими средствами, чтобы избавиться от своих противников.

Человек подошел еще ближе, ступая осторожно. То, как он шел, напугало меня. Если он был со мной знаком, почему бы ему просто не подойти или не окликнуть меня по имени? Если это был случайный прохожий, который шел по своим делам, зачем он приближается так нерешительно?

Внезапно я вспомнил, как кто-то крался за нами по Крутой аллее прошлой ночью, а затем внезапно развернулся и бегом исчез в темноте.

— Гражданин, — сказал я, обретая голос, — я тебя знаю?

Порыв ветра смел и рассеял висевшую в воздухе пыль. Где-то высоко над землей одинокое облако перехватило последний луч догоравшего дневного света и бросило слабый отсвет на темную улицу, где я на мгновение успел разглядеть лицо незнакомца. Определенно, это не убийца, подумал я. С таким лицом, как у него…

Мое сердце, однако, продолжало грохотать.

Дверь загремела. Я услышал, как изнутри поднимают засов. Дверь открылась, и я быстро отступил назад, столкнувшись с чем-то, что оказалось Белбоном, улыбавшимся мне сонной улыбкой.

— Прости, что заставил ждать так долго, хозяин. Хозяйка позвала меня, чтобы я помог…

— Ладно, Белбон. Скажи, ты знаешь этого человека?

— Какого человека, хозяин?

Фигура исчезла так же быстро и бесследно, как пыль, развеянная порывом ветра. Я посмотрел вверх и вниз по улице.

— Кто это был, хозяин?

— Не знаю, Белбон. Может быть, никто.

— Никто?

— Какой-нибудь незнакомец, я хочу сказать. Человек, которому случилось пройти мимо. Ничего особенного.

Но хотя я и говорил так, позже, ночью не мог отделаться от всплывавшего в моей памяти лица этого молодого человека — темного, исхудавшего, с чахлой бородой и пронзительными глазами. Это было лицо, отмеченное признаками какой-то ужасной катастрофы, со взглядом, какой бывает у людей из захваченного врагом города, когда сам человек цепенеет от отчаяния и лишь глаза его полны безнадежной тоски, слишком тяжелой, чтобы ее можно было вынести. Воспоминание об этом лице заставило меня задрожать. Я не хотел бы встретить человека с таким лицом еще раз.

* * *

Я успел как раз к обеду. Вифания отреагировала на мои похвалы ее рагу из ягненка с чечевицей едва заметным кивком и добавила, что почти весь ужин был приготовлен руками Дианы.

Позже прибыл курьер от Клодии с обещанным серебром. Должно быть, она отсчитывала монеты сама. Над ними летал смутный запах ее духов.

Когда мы готовились ко сну, Вифания спросила, как продвигается мое расследование. Подозревая, что Диана сообщила ей все, что сумела подслушать из нашей беседы с Эконом, я дал ей самый поверхностный ответ, которым можно было отделаться, не говоря неправды.

— А что от тебя нужно было сегодня этой женщине? — спросила она, снимая пояс со своей столы.

— Она хотела услышать, что я могу уже ей сообщить, — я не стал упоминать ни о новом подозреваемом отравлении, ни о плане Клодии послать меня в Сенийские бани.

— Знаешь, эта женщина направила тебя по ложному следу.

— Ложному следу?

— Ну да, по следу Марка Целия.

— Но послушай, Вифания, ведь «всем известно», что Целий замешан в этом деле.

Вифания уронила столу на пол и перешагнула через нее, на минуту оставшись обнаженной.

— Хочешь поддразнить меня тем, что я поверю чему угодно, раз об этом ходят слухи? Почему? Потому, что я женщина? Это ты идешь на поводу у слухов. — Она достала сорочку и накинула на себя. Я попытался представить ее в одеянии, сотканном из прозрачного шелка с острова Кос. Вифания заметила мой взгляд и немного смягчилась. — У тебя нет никаких причин подозревать Целия, кроме слов этой женщины. Будет ужасно, если молодой человек окажется наказан за преступление, которого он не совершал.

— А если совершал?

Она покачала головой и принялась извлекать разнообразные булавки и заколки, удерживавшие ее прическу. Усевшись перед зеркалом за маленьким столом с ящиками для косметики и мазей, она стала расчесывать волосы. Она немного удивилась, но не стала протестовать, когда я забрал у нее щетку, чтобы расчесать самому. Она также не стала протестовать, когда я нагнулся и прижался губами к ее шее.

В ту ночь мы занимались любовью с жаром, который прогнал холод спальни. Я изо всех сил старался не думать о Клодии. Мне бы удалось это, если бы не ее запах. Он пропитал мою одежду и мою кожу. Он въелся в мои пальцы, касавшиеся серебра, и через них перешел на Вифанию. Запах был слабый, неуловимый, коварный. Только я забывал о нем, зарывшись лицом в путаницу волос Вифании, как он снова был тут как тут, закрадываясь в мои мысли и порождая видения, над которыми я был не властен.

* * *

На следующее утро зашел Экон с новостями о Зотике. Накануне, пока я путешествовал по городу в носилках Клодии, он совершил прогулку на улицу Косарей и обнаружил там нужного работорговца.

— Зотики больше нет в Риме, — сказал он. — Работорговец заявляет, что пытался продать ее в дом какого-нибудь богача, рассудив, что получит высшую цену в месте, подобном тому, откуда она ему досталась. Но, видимо, отметины на ее теле более заметны, чем говорил Копоний. Никто не пожелал взять эту девушку в служанки или горничные. Наконец он продал ее другому работорговцу, который специализируется на поставке рабов для удовольствия.

— Значит, она закончила в борделе?

— Возможно, но не в Риме. Второй торговец запинался, бормотал и протягивал руку за монетами, и наконец вспомнил, что отослал ее с партией рабов для какого-то заведения в Путеолах.

— Я возмещу тебе деньги, которые ты потратил на взятку, Экон. Кстати, как ты полагаешь, сколько понадобится денег, чтобы выкупить эту рабыню? — Я извлек на свет мешочек с серебром, присланным мне Клодией.

— Очевидно, меньше, чем здесь, — сказал Экон. — Откуда ты это взял?

Я объяснил ему.

— Клодия — проницательная женщина, — сказал он. — Я все больше и больше хочу познакомиться с ней. Вот только мой отец все время оказывается у меня на пути.

— Клодия запросто может съесть нас обоих на завтрак, высосать костный мозг, а из бабок сделать игральные кости, и все это — не моргнув глазом.