Стивен Ликок – Безумная беллетристика (страница 3)
– Есть еще кое-что, что я не смею утаить от вас, папенька. Отец Эдвина – делец.
Граф в немом изумлении вскочил на ноги.
– Делец! – с негодованием повторил он. – Отец жениха дочери Оксхеда – делец! Дочь моя – падчерица деда моего внука! Да в своем ли ты уме! Нет, это уж слишком!
– Ах, отец! – взмолилась прекрасная девушка. – Выслушайте меня, прошу! Это только его отец – Саркофагус Эйнштейн-старший! Сам Эдвин ничем не занимается. За всю жизнь он не заработал ни пенни! Он вполне не в состоянии содержать себя. Только взгляните на него – вам все станет ясно! Уверяю, все именно так! Эдвин сейчас здесь, в этом доме, ждет встречи с вами. Если бы не его огромное состояние…
– Девочка моя, – строго одернул ее граф, – мне нет дела до его богатств! Сколько там, кстати?
– Пятнадцать миллионов двести пятьдесят тысяч долларов, – поспешила ответить Гвендолин.
Лорд Оксхед уткнулся лбом в каминную полку, пытаясь высчитать, сколько можно получить за год с пятнадцати миллионов двухсот пятидесяти тысяч при ставке в четыре с половиной процента с точностью до фунта, шиллинга и пенса. Однако его усилия были напрасны. Мозг, привыкший к тяготам жизни на широкую ногу, стал слишком нежен, слишком утончен для упражнений в математике…
В этот момент дверь распахнулась и взору графа явился Эдвин Эйнштейн. Гвендолин никогда не забыть, что произошло далее. Картина эта, вставая перед мысленным взором, преследовала ее всю оставшуюся жизнь: ее возлюбленный, горделиво выпрямившись, стоит в дверях, с нескрываемым любопытством разглядывая бриллиантовую булавку в галстуке ее отца, в то время как ее отец поднимает голову, и на лице у него написаны ужас и изумление.
– Ты! Ты! – не помня себя выкрикнул граф.
На мгновение он поднялся во весь рост, шатаясь и тщетно хватая руками воздух, а затем ничком повалился на пол. Влюбленные кинулись ему на помощь. Эдвин развязал галстук и вынул бриллиантовую булавку, чтобы графу было чем дышать. Увы, усилия их были тщетны. Граф Оксхед испустил дух. Жизнь его оборвалась. Граф покинул бренный мир. Проще говоря, он умер.
Причину его смерти мы никогда не узнаем. Убило ли его появление Эдвина? Не исключено. Семейный врач, за которым сразу же было послано, признался, что совершенно ничего не понимает – что вполне вероятно. Сам Эдвин ничего не мог сообщить на этот счет. Единственное, что можно сказать с точностью, так это что после смерти графа и женитьбы на Гвендолин его словно подменили. Он стал лучше одеваться и гораздо лучше говорить по-английски.
Свадьба прошла скромно, почти печально. По просьбе Гвендолин не было ни праздничного приема, ни подружек невесты, ни гостей. Эдвин же, из уважения к чувствам своей избранницы, настоял на том, чтобы не было ни шафера, ни цветов, ни подарков, ни медового месяца.
Тайну свою лорд Оксхед унес в могилу. Впрочем, она, возможно, была настолько запутана, что не представляет для нас интереса.
Геометрия пансиона
Все пансионы равны.
Все постояльцы пансиона, проживающие на одном этаже, равны.
Одноместный номер состоит из единственной комнаты и не измеряется в абсолютных значениях.
Хозяйка пансиона являет собой параллелограмм, иными словами, вытянутую угловатую фигуру, описать которую не представляется возможным, но которая равна всему.
Перепалка – взаимное нерасположение двух постояльцев, пересекающихся, однако не находящихся на одной прямой.
При условии, что все остальные номера заняты, одноместный номер считается двухместным.
Пирог может быть выставлен на стол неограниченное количество раз.
Хозяйка может быть приведена к простейшему (читай, благорасположенному) виду посредством ряда предположений.
От любого пансиона к любому другому пансиону можно провести прямую линию.
Края одеяла в пансионе, как бы их ни растягивали, никогда не пересекутся.
Любые два приема пищи в пансионе в сумме дают меньше, чем два полноценных обеда.
Если между противоположными углами пансиона провести прямую, проходящую последовательно через все комнаты, то печная труба, согревающая постояльцев, окажется ровно на этой линии.
На одной квитанции не могут быть отображены две одинаковые статьи расхода.
Если на одном этаже проживают два жильца и размеры их половин равновелики, а пререкания между первым жильцом и хозяйкой равны пререканиям между хозяйкой и вторым жильцом, то и еженедельные счета обоих жильцов будут равны между собой.
В противном случае один счет будет больше второго.
Тогда второй счет будет меньше, чем мог бы быть, а это не имеет смысла.
Ужасная судьба Мельпоменуса Джонса
Некоторые люди, к коим мы с вами не относимся – ведь мы исключительно хорошо владеем собой, – так вот, некоторым людям, нанося кому-либо визит, чрезвычайно трудно попрощаться с хозяевами. Минута эта приближается неотвратимо, и вот посетитель уже чувствует, что пора откланяться. Он встает и отрывисто бросает:
– Что ж, думаю, мне…
На что хозяева немедленно возражают:
– Ах, неужто вы уходите! Ведь еще совсем не поздно!
И борьба эта продолжается до бесконечности.
Пожалуй, самый прискорбный случай такого рода произошел с моим несчастным приятелем Мельпоменусом Джонсом – помощником священника. А какой это был прелестный молодой человек! И подумать только – ему было всего двадцать три! Джонс совсем не умел уходить из гостей. Благонравие не позволяло ему врать, а намеренно обидеть кого-либо он не мог из религиозных убеждений. Однажды, в первый день отпуска, он отправился с визитом к своим знакомым – ведь следующие шесть недель были в полнейшем его распоряжении. Он немного поболтал о том о сем, выпил две чашки чая, собрался с духом и внезапно объявил:
– Что ж, думаю, мне…
Однако хозяйка немедленно его перебила:
– Нет-нет, мистер Джонс! Разве не можете вы посидеть еще немного?
Джонс всегда говорил только правду.
– Да, пожалуй, я… м-м… могу еще немного посидеть.
– Тогда прошу вас, не уходите!
Он остался и выпил еще одиннадцать чашек чая. Стемнело. Он снова поднялся.
– Что ж, теперь мне точно…
– Как! Уже уходите? – вежливо осведомилась хозяйка. – А я думала, вы останетесь с нами поужинать…
– Ах, в таком случае я могу задержаться, – заявил Джонс. – Если только…
– Прошу вас, останьтесь! Уверена, муж будет в восторге.
– Хорошо, – вяло согласился Джонс. – Я останусь.
С этими словами, полный чая и тоски, он опустился обратно в кресло.
Вернулся отец семейства, уселись за стол. Во время ужина Джонс думал только о том, как ему откланяться в половине девятого. Вся семья гадала, был ли он глуп и чем-то расстроен или же только глуп.
После ужина хозяйка решилась прибегнуть к проверенному методу, чтобы выкурить гостя, и достала семейный альбом. То был целый музей! Рассказывая Джонсу семейную историю, она демонстрировала десятки изображений: вот дядя мужа с женой; а вот ее собственный брат со своим малышом; вот невероятно захватывающая фотография приятеля дяди мужа в бенгальском мундире; а вот замечательная карточка мужа в костюме дьявола во время бала-маскарада. К половине девятого Джонс изучил уже семьдесят одну фотографию – осталось еще около шестидесяти девяти. Джонс поднялся.
– Я должен откланяться, – с мольбой в голосе произнес он.
– Откланяться? Ведь всего только половина девятого! Или у вас есть какие-то неотложные дела?
– Нет, – признался Джонс и, горько рассмеявшись, пробормотал, что следующие шесть недель совершенно свободен.
Тут оказалось, что один из детей, всеобщий любимец и премилый шалун, спрятал куда-то шляпу мистера Джонса, на что отец семейства заявил, что Джонс должен остаться, и пригласил его выкурить трубку за приятной беседой. Вот он уже выкурил трубку и развлек Джонса приятной беседой, а тот все не уходил. Каждую секунду он готовился вот-вот решиться на страшный шаг и не мог. Хозяин уже стал заметно тяготиться присутствием Джонса: немного поерзав, он иронично предложил Джонсу переночевать, чтобы его, чего доброго, не обчистили по дороге. Тот принял предложение со слезами благодарности, и хозяин, от души проклиная Джонса, велел постелить ему в комнате для гостей.
На следующее утро, позавтракав, хозяин отправился по делам в Сити, а несчастный Джонс остался играть с детьми. Всяческое самообладание покинуло его. Весь день он набирался духу уйти, но так и не смог. Вернувшись вечером домой, отец семейства, к вящему своему удивлению и расстройству, обнаружил, что Джонс никуда не делся. Желая хоть как-то уже избавиться от гостя, он высказался в том духе, что, возможно (ха-ха!), придется брать с него плату за постой, на что несчастный молодой человек, дико вытаращив глаза на хозяина, выдал ему деньги за месяц вперед, после чего повалился на пол и зарыдал как дитя.
В последующие дни он был угрюм и неразговорчив. Обитал он, конечно же, в гостиной, и отсутствие свежего воздуха и физических упражнений пагубно сказывалось на его здоровье. Во все это время его единственным занятием было пить чай и изучать альбомы. Часами мог разглядывать он фотокарточку приятеля дяди мужа в бенгальском мундире – разговаривать с ним, даже осыпать проклятиями. Очевидно, разум его помутился.
Наконец, организм Джонса не выдержал. Несчастного отнесли в верхние покои в бреду и лихорадке. Поразившая его болезнь была страшна. Он не узнавал никого, даже приятеля дяди мужа в бенгальском мундире. Временами он вскакивал с воплем: «Что ж, думаю, мне…» – и с душераздирающим хохотом вновь падал на подушки. Потом вскидывался и кричал: «Еще чашечку и несколько фотографий! Больше фотографий! А-ха-ха!»