Стивен Ликок – Безумная беллетристика (страница 2)

Тайна лорда Оксхеда

Всему настал конец. Крах был неминуем. Лорд Оксхед[2] сидел у себя в библиотеке, не сводя глаз с огня в камине. Снаружи ветер с воем (или завыванием) носился вокруг башен – родового гнезда Оксхедов. Однако старому графу не было дела до завываний ветра вокруг его родового гнезда. Он был слишком погружен в собственные думы.

На столе перед ним были разбросаны листы голубой гербовой бумаги. Время от времени он хватался за какой-нибудь один лист, вертел его в руках и со стоном возвращал на место. Графу грозило разорение – полнейшее и неотвратимое разорение, которое повлечет за собой и утрату родового замка – гордости многих поколений Оксхедов. А хуже того – всему миру вот-вот откроется самая страшная тайна его жизни.

Преисполненный горечи и печали, граф повесил голову – гордость его была жестоко попрана. Он сидел, окруженный портретами предков. Вот, справа, тот самый Оксхед, который преломил свое копье в битве при Креси или непосредственно перед ней. А вот Мак-Уинни Оксхед – он стремглав унесся с поля боя при Флоддене, чтобы донести до трепещущих жителей Эдинбурга все вести, сплетни и слухи, которые ему удалось собрать по дороге. Рядом висел портрет темноликого сэра Эмиаса Оксхеда, наполовину испанца, жившего во времена Елизаветы. Он первым на утлом челне бесстрашно поспешил в Плимутский порт, дабы скорее известить всех о том, что английский флот, насколько можно было судить с безопасного расстояния, вот-вот схлестнется с испанской Непобедимой армадой. Ниже расположились портреты двух доблестных рыцарей, братьев Джайлза и Эверарда Оксхедов, которые прятались в дубе вместе с Карлом II[3]. А дальше, справа, портрет сэра Понсонби Оксхеда, так сражавшегося в Испании вместе с герцогом Веллингтоном, что был отправлен в отставку.

Над камином же, прямо перед графом, красовался фамильный герб Оксхедов. Его простое, но преисполненное величия значение мог бы расшифровать и ребенок – в правом верхнем углу поделенного на четыре части червленого поля была изображена пика и поднявшийся на дыбы бык, а в середине, в простом параллелограмме, собака и девиз: «Hic, haec, hoc, hujus, hujus, hujus»[4].

– Отец! – раздался в полумраке обшитой деревянными панелями библиотеки звонкий девичий возглас.

Гвендолин Оксхед, буквально светясь от счастья, бросилась на шею графу. Гвендолин являла собой пример прекрасной молодой девушки тридцати трех лет от роду – по-английски свежей и невинной. На ней красовался изысканный прогулочный костюм из коричневого сукна, так любимого английскими аристократками, а талия затянута была грубым кожаным ремнем. Держалась Гвендолин с необычайной простотой, что и составляло ее первейшее достоинство. На десятки миль вокруг, пожалуй, не сыскать было девушки ее возраста, которая держалась бы проще, чем Гвендолин. Старый граф безмерно гордился дочерью, поскольку видел в ней воплощение всех фамильных черт рода Оксхедов.

– Отец, – заливаясь краской, вымолвила Гвендолин. – Я так счастлива, просто необычайно! Эдвин попросил моей руки, и мы поклялись хранить верность друг другу – разумеется, при условии, что вы дадите согласие. Ибо я никогда не выйду замуж без отцовского благословения! – горделиво добавила она. – Недаром же во мне течет кровь Оксхедов.

Тут, однако, девушка заметила, как опечален старый граф, и ее настроение сразу переменилось.

– Отец! – вскричала она. – Что с вами? Вы больны? Мне позвонить?

При этих словах Гвендолин потянулась к висевшему на стене толстому шнуру, однако граф, опасаясь, что ей в самом деле удастся позвонить, взял ее за руку.

– Тяжкие думы терзают меня, – признался он, – но об этом позже. Сначала расскажи, дочь моя, что за вести ты принесла. Надеюсь, Гвендолин, твой выбор пал на достойного человека и тот, кому ты поклялась в верности, будет с гордостью нести девиз Оксхедов наравне со своим собственным. – Подняв глаза на фамильный герб, граф, словно в полузабытьи, пробормотал: «Hic, haec, hoc, hujus, hujus, hujus», вознося Господу молитвы о том, чтобы никогда не забыть этих строк.

– Отец, – с некоторой робостью отвечала Гвендолин. – Эдвин американец.

– Дитя мое, ты меня удивляешь, – начал было лорд Оксхед. – А впрочем… – продолжил он, обратив к дочери взор, полный вопиющего благородства, присущего аристократам старой школы, – отчего же нам не уважать американцев и не восхищаться ими? Без сомнения, выходцы из древних американских родов известны великими свершениями. Вот хотя бы наш предок, сэр Эмиас Оксхед, – он взял в жены Покахонтас. Ну а если даже и не взял в жены, то по крайней мере… – Граф заколебался.

– По крайней мере, они любили друг друга, – закончила за него Гвендолин.

– Именно! – с облегчением выдохнул граф. – Да, без сомнения, они любили друг друга. – И он продолжил в задумчивости, словно беседуя сам с собой: – Среди американцев есть выдающиеся личности. Боливар был американцем. Оба Вашингтона, Джордж и Букер[5], американцы. Были, конечно, и другие, только вот сейчас я запамятовал их имена… Скажи же мне, Гвендолин, как зовется родовое гнездо твоего Эдвина?

– Ошкош, Висконсин, отец.

– Ах вот как! – радостно воскликнул граф. Будущий зять интересовал его все больше. – В самом деле, Ошкоши – славнейшая древняя фамилия. Это русский род. Помнится, некий Иван Ошкош прибыл в Англию в свите Петра Великого и женился на ком-то из моих прародительниц. Его потомок во втором колене, Микстап Ошкош, сражался при пожаре в Москве, разграблении Саламанки и заключении Адрианопольского мира. А если твой избранник из Висконсинов… – Лицо благородного графа заметно оживилось, ведь он питал непреодолимую тягу к геральдике, генеалогии, хронологии и прикладной географии. – Висконсины, а точнее, как я полагаю, Гисконсины – весьма древний род. Некий Гисконсин отправился в Иерусалим вместе с Генрихом Первым и там спас моего предка Хардапа Оксхеда из лап сарацинов. А другой Гисконсин…

– Ах нет же, отец, – мягко прервала его Гвендолин. – Полагаю, Висконсин – это название имения. Сам же Эдвин носит имя Эйнштейн.

– Эйнштейн… – с сомнением протянул граф. – Так он из индейцев? Многие индейцы – выходцы из знаменитых родов. Вот, например, мой предок…

– Отец, – вновь поспешила прервать его Гвендолин. – Взгляните на портрет Эдвина. Сами можете судить, из благородного он рода или нет.

С этими словами она протянула графу ферротип, раскрашенный в розовые и коричневые тона, на котором был изображен типичный образчик американских англосемитов – из тех, что могли похвастаться одновременно английскими и еврейскими корнями. Молодой человек был высок – ростом не менее пяти футов и двух дюймов[6] – и широк в груди. Грациозные покатые плечи прекрасно гармонировали с тонкой талией и мягкими, но ухватистыми руками. Благородную бледность лика подчеркивали длинные черные усы.

Таков был Эдвин Эйнштейн – тот, кому прекрасная Гвендолин отдала если еще не руку, то уже сердце. Чувства их были возвышенно просты и одновременно крайне необычны. Гвендолин казалось, что все случилось не далее как вчера, хотя с момента их первой встречи прошло уже три недели. Любовь непреодолимо толкала их в объятия друг друга. Эдвин находил прекрасную английскую девушку, ее древний род и огромное поместье необычайно притягательными – настолько, что даже сам не смел себе в этом признаться. Как бы то ни было, он поставил себе целью добиться ее руки. Гвендолин же видела романтическое очарование в манере Эдвина держаться, в его перстнях с драгоценными камнями и в колоссальном состоянии, которое молва приписывала ему, – все это не могло не затрагивать благородные струны ее души. Она с восторгом внимала его рассуждениям про акции и облигации, доходность ценных бумаг и процветающее предприятие отца. Умные речи о жизни намного более возвышенной, чем убогое материальное бытие окружающих ее людишек! Эдвину же доставляло немалую приятность слушать истории Гвендолин о землях, принадлежащих ее отцу, и об изукрашенном бриллиантами мече, который сотни лет назад подарил – или одолжил – ее предку сам Саладин. Рассказы Гвендолин о старинном роде заставляли рыцарское сердце Эдвина трепетать от романтического восторга. Ему не надоедало раз за разом спрашивать, сколько почтенному графу лет, здоров ли он, не страдает ли сердцем и не может ли его внезапно поразить страшная весть. И вот настал тот миг, в который Гвендолин с наслаждением погружалась воспоминаниями. Как-то вечером Эдвин, в свойственной ему по-мужски прямой манере, спросил, согласна ли она – в соответствии с определенными юридически закрепленными условиями, о которых они договорятся позднее, – стать его женой; а Гвендолин, уверенно вложив свои ладошки в его крепкие руки, ответила не задумываясь, что – с согласия отца, при соблюдении всех юридических формальностей и после наведения соответствующих справок – она согласна.

Все произошло словно во сне. И вот Эдвин Эйнштейн прибыл собственной персоной просить руки Гвендолин у графа, ее отца. В самом деле, молодой человек был теперь в соседней зале. В ожидании, пока его суженная сообщит лорду Оксхеду судьбоносную весть, он перочинным ножичком испытывал на прочность позолоту на картинных рамах.

Призвав на помощь все свое мужество, Гвендолин решилась сказать отцу самое страшное.