Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 74)

– Если не в управление, то куда? – спросила она свой автомобиль. – Куда?

Лайла вытащила из кармана футляр для контактных линз. В контейнере с буквой «Л» оставалась доза бодрящего порошка, но вопрос вернулся: какой смысл бороться? Сон все равно придет. Раз это неизбежно, чего тянуть? Как писал Шекспир: «…невинный сон, что нити развязывает у клубка забот»[42]. И по крайней мере, они с Клинтом достигли знаменитого катарсиса, о котором он всегда мечтал.

– Я была дурой, – призналась она салону патрульного автомобиля. – Но, Ваша честь, прошу принять во внимание недостаток сна.

Если все так, почему она не высказала свои претензии раньше? В сравнении с тем, что творилось сейчас в мире, ее демарш казался непростительно мелким. Постыдным.

– Хорошо, – кивнула она, – прошу принять во внимание страх, Ваша честь.

Но теперь она не боялась. Слишком вымоталась, чтобы бояться. Слишком вымоталась, чтобы испытывать хоть что-нибудь.

Лайла сняла микрофон с крючка. Ей показалось, что он тяжелее миссис Рэнсом. Ну не странно ли?

– Первый вызывает базу. Ты на месте, Линни?

– Я на месте. – Линни, похоже, опять нюхнула порошка. Она говорила весело, словно белка, сидящая на горке свежих желудей. Опять же, прошлой ночью она проспала восемь часов, вместо того чтобы, как Лайла, сначала съездить в Кофлин, расположенный в округе Макдоуэлл, а потом до рассвета бесцельно кружить по Триокружью, подозревая в измене мужа, который на самом деле хранил ей верность. Ах, но столь многие не хранили, и была ли это причина или только предлог? Где правда? Можно ли найти в Интернете статистику относительно супружеской части верности? Точная ли она?

Шеннон Паркс предложила Клинту переспать с ней, а он отказался. Вот каким он был верным.

Но… таким ему и полагалось быть. Разве дают медаль за то, что ты держишь слово и не увиливаешь от взятых на себя обязательств?

– Босс? Слышите меня?

– Я еще задержусь, Линни. Нужно кое-что сделать.

– Принято. А что такое?

На этот вопрос Лайла предпочла не отвечать.

– Клинт должен вернуться в тюрьму. Немного поспит и поедет. Позвони ему около восьми, хорошо? Убедись, что он встал, и попроси проверить миссис Рэнсом, когда будет выезжать. Напомни, что он должен позаботиться о ней. Он знает, о чем речь.

– Хорошо. Быть будильником – не по моей части, но я готова попробовать. Лайла, с вами все в…

– Конец связи.

Лайла повесила микрофон на место. На востоке чуть теплился пятничный рассвет. Начинался новый день. Похоже, дождливый, очень подходящий для тех, кто любит вздремнуть после обеда. На пассажирском сиденье лежали атрибуты ее профессии: фотоаппарат, планшет с зажимом, радар, стянутые резинкой пачки флаеров, книжка штрафных квитанций. Она взяла ее, оторвала верхнюю страницу, на обратной стороне поверху написала заглавными буквами имя мужа, а ниже: Положи меня, Платину, миссис Рэнсом и Молли в один из пустующих домов. Охраняй нас. Может, оттуда не возвращаются, но как знать? – Она остановилась, задумавшись (думать было тяжело), потом добавила: Люблю вас обоих. Нарисовала сердечко (банально, но что с того?) и расписалась. Взяла скрепку из маленького пластмассового контейнера, лежавшего в бардачке, и прикрепила записку к нагрудному карману. Когда она была маленькой девочкой, мать каждый понедельник прикрепляла так к ее рубашке заклеенный конверт с деньгами на питание в школе. Лайла этого не помнила, но мать ей рассказала.

Покончив с этим, она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Сон обрушился на нее, как черный локомотив, мчавшийся с выключенным прожектором, и какое же это было облегчение. Блаженное облегчение.

Первые паутинки выросли из лица Лайлы и нежно погладили кожу.

Часть вторая

Я посплю, когда умру

Не важно, если я немного устаю.

Поспать успею я, когда умру.

Хлипкие старые доски крыльца прогибаются и стонут под ботинками Лайлы. Сильный весенний ветер гнет к земле поле лисохвоста, в которое превратилась лужайка перед ее домом, и шум этот приятен слуху. Сочная зелень лисохвоста кажется невероятной. Лайла смотрит в ту сторону, откуда пришла, и видит молодые деревца, пробившиеся сквозь растрескавшийся асфальт Тримейн-стрит. Они качаются на ветру, словно стрелки свихнувшихся часов, пойманные между двенадцатью и часом. Над головой – синее небо. На подъездной дорожке дома миссис Рэнсом стоит на спущенных колесах патрульный автомобиль Лайлы, ржавый, с распахнутой водительской дверцей.

Как она сюда попала?

Не важно, говорит она себе. Это сон. Не бери в голову.

Она входит в дом и останавливается, разглядывая то, что осталось от столовой, которой давно уже никто не пользовался: окна разбиты, порывы ветра раздувают порванные занавески, скопившиеся за годы опавшие листья почти достигают заплесневелой столешницы. Воняет гнильем. Шагая по прихожей, Лайла думает, что этот сон – возможно, путешествие во времени.

Кусочки потолка гостиной усеяли ковер, словно лунные камни. Телевизор с плоским экраном по-прежнему закреплен на стене, но экран изогнулся и вспучился, словно его поджаривали на огне.

Грязь и пыль выбелили сдвижные стеклянные двери, сделав их матовыми. Лайла сдвигает правую дверь, и та со скрипом ползет по прогнившей резине.

– Джаред? – зовет Лайла. – Клинт?

Они были здесь прошлым вечером, сидели за столом, который сейчас лежит на боку. Желтые сорняки возвышаются по краю деревянного настила у бассейна, лезут между досок. Площадка для барбекю, где они так часто ужинали летними вечерами, заросла полностью.

В бассейне, заполненном водой неприятного цвета, как в аквариуме после долгого перебоя с электричеством, замирает рысь. В пасти она держит птицу. Глаза рыси сверкают, у нее большие зубы, на шерсти блестит вода. К широкому плоскому носу прилипло белое перо.

Лайла царапает ногтем щеку, чувствует боль и приходит к выводу (с неохотой), что это все-таки не сон. Если так, сколько она спала?

Похоже, прилично. Или неприлично.

Зверь моргает сверкающими глазами и направляется к ней.

Где я? – спрашивает она себя, потом думает: Я дома. И снова: Где я?

Глава 1

Ближе к вечеру пятницы, когда вторые сутки Авроры были в самом разгаре (во всяком случае, в Дулинге, потому что в некоторых частях мира пошли уже третьи сутки), Терри Кумбс проснулся от аромата жарящегося бекона и свежесваренного кофе. Первая мысль Терри была такова: осталась ли жидкость в «Скрипучем колесе» или он выпил все, включая воду для мытья посуды? Вторая мысль оказалась более прозаической: добраться до ванной. Он успел, и его обильно вырвало в унитаз. На пару минут Терри застыл, ожидая, когда остановится маятник, заставлявший комнату покачиваться из стороны в сторону. Когда маятник остановился, Терри выпрямился, нашел пузырек с аспирином, бросил в рот три таблетки, запил водой из-под крана. Вернувшись в спальню, уставился на левую половину кровати, где, насколько он помнил, должна была лежать Рита, с белым коконом на голове и белой пленкой поверх рта, втягивавшейся и раздувавшейся в такт дыханию.

Она проснулась? Все закончилось? Слезы навернулись на глаза Терри, и он в одних трусах поплелся на кухню.

Фрэнк Джиэри сидел за столом, который словно уменьшился в размерах на фоне его торса. В этом зрелище была некая трагичность – здоровяк за крошечным столом под ярким солнечным светом, – без единого слова сообщившая Терри все, что ему требовалось знать. Их взгляды встретились. Перед Джиэри лежал раскрытый номер «Нэшнл джиографик». Он отложил журнал в сторону.

– Читал о Микронезии. Интересное место. Богатая флора и фауна, многие виды на грани уничтожения. Вероятно, ты надеялся увидеть кого-то еще. Не знаю, помнишь ли ты, но я ночевал у тебя. Твою жену мы перенесли в подвал.

Ага, теперь все вернулось. Они отнесли Риту вниз, за ноги и за голову, словно ковер, ударяясь плечами о перила и стену. Они оставили ее на старом диване, положив на старый плед, прикрывавший диван от пыли. Рита, несомненно, и сейчас лежала там, в окружении пыльной мебели, которую они из года в год уносили в подвал. Собирались устроить распродажу, но руки не дошли. Поэтому барные стулья с желтой виниловой обивкой, видеомагнитофон, детская кроватка Дианы и старая дровяная плита так и остались в подвале.

Отчаяние навалилось на Терри. Он не мог поднять голову. Опустил подбородок на грудь.

На другом конце стола перед пустующим стулом стояла тарелка с беконом и тостом. Рядом с тарелкой – чашка черного кофе и бутылка бурбона «Джим Бим». Терри со всхлипом втянул в себя воздух и сел.

Прожевал кусок бекона и подождал. Желудок заурчал, дернулся, но отказываться от пищи не стал. Фрэнк без слов сдобрил бурбоном кофе Терри. Тот отпил. Его руки – он и не заметил, что они тряслись, – успокоились.

– Самое то, спасибо, – просипел он.

Хотя Терри и Фрэнк не приятельствовали, за последние годы они не раз и не два выпивали вместе в баре. Терри знал, что Фрэнк, сотрудник службы по контролю за бездомными животными, серьезно относится к своей работе. Терри знал, что у Фрэнка дочь, которая, по его мнению, потрясающе рисует. Он помнил, как однажды какой-то пьяница предложил Фрэнку оставить хотя бы часть раздражения Богу, а Фрэнк предложил пьянице заткнуть пасть, и тот, пусть и изрядно поддатый, уловил предупреждение в тоне Фрэнка и затих до конца вечера. Другими словами, Терри считал Фрэнка хорошим парнем, пусть и не из тех, кому иной раз хочется прищемить хвост. Цвет кожи Фрэнка, пожалуй, тоже не способствовал особому сближению. У Терри и в мыслях не было водить дружбу с черным, хотя теперь он вроде бы не видел в этом ничего дурного.