Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 99)

Кемпинг в Райской Гавани был ей домом уже четыре года – мгновение ока, которое тем не менее сделало ее старейшей обитательницей поселения, среди от природы непостоянных жителей Малибу. К древней истории здесь относили «Сонни, Шер»[109] и «Предоставьте это Биверу»[110] – все, что звучало с радиостанции «золотых шлягеров» или крутилось в повторе по телевизору, когда его никто не смотрел.

Женевьева – полностью Женевьева Сандрина де л’Иль Дьедонн, хотя для удобства она сокращала имя до Жан Ди – смутно помнила удивительное ощущение, когда однажды она смотрела на Атлантический океан и не знала, что находится между Францией и Китаем. Она была старше названия «Америка»; если бы ее не обратили, вероятно, она была бы мертва к тому времени, как Колумб вернулся с новостями. Если смотреть на все эти годы, то десять дней значат очень мало. Но предположительно важные даты заставляли ее вспоминать об этой лакуне во времени, об этом рывке, что алчуще приблизил будущее и проглотил один из ее дней рождений. Согласно ее внутреннему календарю, десятилетие не закончится еще почти две недели. Сейчас же наступил лимб между десятилетиями, который нельзя игнорировать. К этому времени она должна бы уже привыкнуть к лимбам. Райская Гавань была для нее последним звеном в длинной цепочке прибежищ вне времени и пространства, уютных гробов, слегка присыпанных землей для того, чтобы не мешала суета внешнего мира.

Среди празднующих она была единственной из своего рода, если под «своим родом» подразумевать вампиров, потому что были другие, кто разделял ее теперешнюю профессию – частные расследования; были даже другие пришлецы из достаточно удаленных регионов, чтобы считаться иностранцами. Она родилась в Северной Франции, во время правления английского короля. И видела достаточно исторических событий, чтобы понимать бессмысленность национальностей. Быть британцем в 1416 году означало, что ты ни француз, ни англичанин – или же одновременно и тот и другой. Гораздо позже, во время Революции, Франция снова переделала календарь – сбежала из 1790-х и даже переименовала месяцы. В долгосрочной перспективе эксперимент оказался неудачным. И это время было последним, когда она – гражданка Дьедонн – действительно жила в родной стране. Кровавые события восстановили ее не только против собственной нации, но и против человечества в целом. Слишком много эпох заслужили название «Ужасная». Предполагалось, что вампиры будут непристойно кровожадны, и она не закрывала глаза на злоупотребления своего вида. Но теплые пили из открытых ран столь же ненасытно и делали это обычно с куда большей жестокостью.

С песчаного патио перед ее хромированным, аэродинамичным трейлером она смотрела поверх толпы веселившихся людей, шутивших про франков на вертелах. Вместе со своими приятелями по боулингу Чувак замешивал в кувшине «Черного русского»[111] – они возобновили тянущийся месяцами спор касаемо точного текста заглавной песни в сериале «Заклейменные»[112]. Восьмидорожечник в машине с открытым верхом заиграл «Отель Калифорния» The Eagles – оптимистичную, хотя и зловещую песню о вампирше и ее жертвах. Некоторые танцевали на песке; обувь была свалена в большую кучу, и ее будет сложно рассортировать позже. Белые барашки прибоя разлетались о волноломы, а на берег мягко накатывали волны.

Там дальше был Тихий океан и закругление Земли, а за голубым горизонтом, как пелось в очередной проникновенной песне, вставало солнце. Рассвет ее не беспокоил; в ее возрасте, до тех пор, пока она осторожно подбирала одежду – темные очки, широкополая шляпа, длинные рукава – то даже не рисковала получить солнечный ожог, не говоря о том, чтобы рассыпаться прахом и солью, подобно некоторым носферату из линии Дракулы. Она выросла из темноты. От ее ночного совиного зрения было не спрятаться, а значит, в такие в праздничные ночи, как эта, ей приходилось осторожно выбирать, куда смотреть. Ей нравилось жить у моря – его глубины так и остались для нее непроницаемы, они сохранили свою тайну.

– Эй, Девчошка! – донесся хриплый голос. – Хочешь отхлебнуть?

Это был один из серферов, видом напоминающий косматого медведя. Женевьева никогда не слышала, чтобы к нему обращались как-то иначе, кроме как Лунный Песик. Он носил поношенные шорты, шлепанцы и старую голубую рубашку и, вероятно, одевался таким образом еще с пятидесятых. Легендарный ветеран пивных банок, трубок и давно сгинувших волн, ей он казался молодым, но друзья называли его стариком…

Предложение было щедрым. Она кормилась от него прежде, когда жажда была сильна. И с его кровью она чувствовала соленый напор, ощущение, что тебя окружает волна, пока доска несется по водяной поверхности.

Сейчас ей это было не нужно. Она все еще чувствовала вкус Чувака. С улыбкой, она отрицательно махнула ему рукой. Она была старейшей, и для нее красная жажда не ощущалась так жестоко. Со времен Чарльза она кормилась гораздо реже. У большинства вампиров было не так – особенно у тех, что происходили от Дракулы. Некоторые носферату становились только голоднее с течением времени, и в конце концов их пожирала собственная жажда. Таких именовали монстрами. На их фоне она была сущей мелюзгой.

Лунный Песик дернул за ворот рубашки, поскреб украшенную сединой бороду. Два года назад Лос-Анджелесский департамент полиции пытался повесить на него убийство, когда в его пляжной хижине обнаружили мертвое тело сбежавшего из дома мальчишки. Она расследовала это дело и сняла с него обвинение. Поэтому он всегда останется благодарен своей «Девчошке» – как она поняла, имя образовалось от объединения слов «девчонка – крошка». Изначально невысокую, ее обратили – «заморозили» – в шестнадцать. После столетий, когда с ней обращались почти как с ребенком, только недавно ее стали принимать за двадцатилетнюю девушку. И только те люди, которые не знали, что в ней нет тепла и что она не совсем живая. Она даже пыталась изучить лицо на предмет появившихся морщин, но от зеркал ей было мало толку.

В отдалении загремели выстрелы. Она взглянула в сторону холмов, где стояли большие дома важных шишек. Веранды были залиты волшебным светом и казалось, что над берегом плывут созвездия НЛО. Стрелять в небо в новогоднюю ночь было традицией богатых в Малибу. Считалось, что началось это с режиссера Джона Милиуса, знаменитого серфера, помешанного на оружии – дурацкое, опасное занятие. Гравитация и инерция были причиной того, что пули всегда падали вниз, но не всегда в воду. При свете дня она потом находила на песке патронные гильзы или куски продырявленного дерева, выброшенные волнами. Однажды под ударом окажется чья-нибудь голова. Впрочем, «Большая среда» Джон Милиуса заставила ее плакать. Фильмы о взрослении, наполненные романтизмом конца эпохи, западали ей в душу, и она таяла. Ей надо сказать Милиусу, что с течением веков это становится только хуже.

Итак, тысяча-девятьсот-восьмидесятые?

Кое-кто считал ее чересчур формальной, потому что она всегда использовала полное название. Но она прожила слишком много «восьмидесятых». В последнюю сотню лет «восьмидесятые» означали Годы Дракулы – 1880-е, когда граф из Трансильвании пришел в Лондон и изменил мир. Помимо прочего, когда он основал свою недолгую Империю, она выбралась из тени вечного вечера к чему-то, напоминающему свет. Это свело ее с Чарльзом – с теплым человеком, с которым она прожила семьдесят пять лет, до его смерти в 1959 году. С теплым человеком, который открыл ей, что она, вампир, все еще способна любить, что она не умерла внутри, когда была обращена. В этом она не была уникальна, но все же такие как она встречались редко.

При обращении вампиры теряли больше, чем приобретали. Привлеченные желанием быть особенными, они умирали и возвращались обратно другими людьми, карикатурами на свои прежние личности. Такие существа были одной из причин, почему она находилась здесь, на самом западном краю континента, где «представители ее вида» оставались все еще сравнительной редкостью.

У других вампиров были логова в районе Большого Лос-Анджелеса: дон Драго Роблез был землевладельцем до того, как штаты государства объединились в Союз. Он спокойно ждал, пока город сомкнется вокруг его гасиенды, а теперь уверенно набирал обороты в качестве политического деятеля – калифорнийский ответ Европейскому Движению Трансильвании барона Мейнстера. И немногочисленные долгоживущие звезды музыки и кино из числа тех, кто отражается в зеркале и чьи голоса можно записать на пленку. У этих были замки в испанском стиле на Бульваре Сансет – как у вечного ребенка и бога рок-музыки Тимми Валентайна или звезды немого кино Дэвида Генри Рейда. Большинство – преимущественно мелкие хищники, – населяли трущобы Анджелино и наживались на людях попроще, лишая их иллюзий и крови, или занимаясь этой новой мерзостью – продавали шприцы со своей кровью («драк») бедолагам, подсевшим на этот наркотик («дампирам»); тем, кто хотел быть вампиром по ночам, но у кого не хватало духу пройти весь путь.

Однако ей следовало быть благодарной этим мерзавцам; работой ее обеспечивали по большей части как раз те люди, которые связались с непутевыми вампирами. У отвергнутых партнеров и убитых горем родителей ее репутация по спасению жертв из когтей хищников ценилась на вес золота. Иногда ей приходилось заниматься раскодированием – вправлять обратно мозги деткам, которых она вытаскивала из лап культов всех сортов. Сейчас возникали верования куда более странные, чем католицизм, или даже вампиризм: Лунатики, Эзотерический Орден Дракона, Бессмертология, Психоплазмика.