Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 100)
До нее донесся обрывок очередной песни:
Как обычно, она просидела до конца вечеринки. Ночные часы пролетели, и край горизонта цвета морской синевы приобрел дивный бирюзовый оттенок. Надвинулся январский холод – он разогнал от барбекю и с пляжных полотенец по кроватям теплых, еще способных чувствовать людей.
Марти Бернс – звезда ситкомов, переживающая в данный момент глобальный спад в карьере, отрубился лицом вниз на холодном песке перед ее трейлером. Она накинула на него найденное одеяло. Он пробормотал что-то в пьяно-наркотическом сне, пока она подтыкала одеяло вокруг. Марти был веселым, шумным человеком, даже будучи в состоянии нестояния. Но «Соль и перец» – звездное шоу, гонорар от которого он теперь проматывал, было совершенно лишено настоящего юмора. Неживые люди на записи искусственного смеха надрывали бока над шутками, еще более неживыми, чем они сами.
Год начался с умеренно доброго дела, хотя для решения проблемы, что глодала парня изнутри, лучше было бы промыть ему желудок и оттащить к АА[114]. Она ляжет спать позже утром, заперевшись в своем комфортабельном трейлере – в большом металлическом гробу, оборудованном всем необходимым. Из всех домов, что были у нее за долгие годы, этот был самым любимым. Трейлер был хромирован везде, где только возможно, и специально оборудован стальными ставнями на окнах и люке в крыше, которым никогда не пользовались. Экономия пространства вынудила ее ограничить количество вещей – весьма немногочисленных для такого долгого срока – только самыми важными: уродливые украшения из ее средневекового детства, кое-какие книги Чарльза и его письма, граммофон Дансетт с электрическим набором пластинок, ее любимый автоответчик, безвкусное мексиканское распятие со светящимися глазами, которое она держала у себя чтобы доказывать, что она не «из тех» вампиров, резиновую уточку с особой историей, два приличных официальных платья и четыре пары викторианских туфель (сделанных на заказ под ее крошечную ножку), переживших все, что было сделано в этом столетии, и способных продержаться еще десятки лет. В дороге она могла подчиниться капризу и использовать красный, словно пожарная машина, «Плимут Фьюри» 1958 года, но трейлер был гораздо удобнее.
По взрыхленному песку пляжа она прошла к водяной кромке. Только что здесь танцевали – словно взрослые из фильмов про Френки и Аннет, которые пытаются приспособить устаревшие па к современной музыке.
Она наступила на горячий камешек, который оказался пулей, и махнула рукой в сторону голливудской богатейшей веранды Великого Джона. Милиус написал сценарий «Дракулы» для Фрэнсиса Копполы на основе новеллы Брэма Стокера, в которую ее не включили. Не желая, чтобы ей напоминали о графе, она не смотрела это кино; хотя ее подруга журналистка Кейт Рид, тоже вампир, тоже не упомянутая в книге Стокера, работала над фильмом в качестве технического консультанта. О Кейт она давно ничего не слышала; Женевьева подозревала, что та находится сейчас за железным занавесом и идет по следу Движения Трансильвании, этой странной организации барона Мейнстера, добивающегося чтобы имения Дракулы стали страной вампиров. Боже, если это действительно произойдет, то она снова попробует подать на американское гражданство; сейчас они принимали носферату, чего не было в 1922-м, когда она интересовалась такими вещами последний раз. Мейнстер был одним из «хочу быть как Дракула», хотя был не способен даже носить театральный плащ и кружевные манжеты со своими жеманными крошечными клыками и неприкрытой жаждой стать новым «королем котов»[116].
Небольшие волны плескались у ее босых ног – ногти сверкали под водой.
В семидесятых музыка уже не была чем-то особенным – не после шестидесятых. Глэм-рок.
Если бы ей нужно было заполнять дневник по каждому десятилетию, то в описании семидесятых было бы много воды. Она бывала на вечеринках, помогала каким-то людям и жила в пастельном, заторможенном, словно безвкусное мороженое, мире Южной Калифорнии, немного на обочине стремительного потока человеческой истории. Ее даже не особо тревожили воспоминания – это проклятие долгоживущих.
Не плохо, не хорошо, никак.
Она не забыла Чарльза и никогда не сможет. Он постоянно, хотя и безмолвно, жил в ее сердце – ее боль, ее поддержка и радость. Этим воспоминаниям она ни за что не позволит ускользнуть. И Дракула. Уничтоженный вскоре после смерти Чарльза, он все еще бросал длинную тень на ее жизнь. Подобно Брэму Стокеру, она гадала, как бы сложилась ее жизнь, каким был бы мир, если бы Влад Цепеш никогда не обратился или если бы его победили прежде, чем он обрел власть. «Как бы сложилось» и покойник. Плохая компания.
И Джон Леннон умер истинной смертью тоже. Меньше месяца назад, в Нью-Йорке, он получил серебряную пулю в сердце – жестокая точка семидесятых, завершение того, что осталось от предыдущего десятилетия. Энни Уилкс, убийца Леннона, сказала, что она была его большой поклонницей, но он должен был умереть за то, что развалил
«Что, – думала Женевьева, когда солнце тронуло небосвод, – принесет это новое десятилетие?»
Изображение появляется постепенно.
Расширенная Трансильвания, тусклый рассвет, 1885 год
1. Освещенное окно – очень маленькое, с большого расстояния. Вокруг – почти полностью темный экран. Камера медленно движется ближе к окну – пока еще размером оно напоминает почтовую марку – и начинают появляться другие объекты: зубцы башен, обширные гранитные стены. А теперь – на фоне ночного неба маячит огромная железная решетка.
Камера поднимается выше, показывая огромные ворота, и задерживается на самом верху, фокусируясь на заглавной «Д», которая проступает все темнее и темнее на фоне светлеющего неба. Сквозь нее и за ней, на вершине горы мы видим готический особняк Дракулы – силуэт огромного замка. Маленькое окно – важная деталь на темном фоне, бросающаяся в глаза.
Наплыв
(серия панорам – каждая ближе к огромному окну, – показывающих что-то из указанного ниже)
2. Поистине невероятные земли Влада, графа Дракулы. Справа они тянутся на сорок миль вдоль перевала Борго – владения действительно простираются во всех направлениях дальше, чем видит глаз. Океан острых древесных верхушек иногда расступается глубокими прорезями там, где располагаются ущелья. Тут и там видны серебряные нити рек, что извиваются в глубоких, окруженных лесом, теснинах. Этот от природы иззубренный, устремленный вверх ландшафт являет собой покрытую первобытным лесом гору. После чего сюда пришел Дракула и перекроил ее лицо – теперь она обжита, с вырубленным лесом, проложенными тропами и новыми рукотворными гребнями.
И сам замок Дракулы – чудовищная громада, составленная из нескольких разрушенных и вновь отстроенных зданий разных архитектурных стилей, с обвалившимися зубцами укреплений, с многочисленными башнями, – расположенный на самой вершине горы, он довлеет над местностью. И располагается на самом краю жуткой пропасти.
Наплыв
3. Деревня
В тени. Буквально – в тени горы. Пока мы идем мимо, мы видим, что двери и окна крестьян закрыты и заперты, увешаны распятиями и огромными связками чеснока – для оберега и защиты. Жители робко выглядывают, со страхом на нас смотрят. Камера движется словно с группой людей – неустрашимых, любопытных, осторожных, имеющих цель.
Наплыв
4. Лес кольев
Мимо которого мы идем. Дерн зарос горными сорняками, колья торчат под разными углами, и видно, что место казни давно не использовалось.
Наплыв
5. То, что прежде было обширным тюремным загоном
Все, что сейчас здесь сохранилось, – это отдельные участки, окруженные колючей оградой. В них содержались пленники – свободно, но изолированно друг от друга и от территории вокруг (кости в одном из загонов указывают на то, что некогда здесь держали человеческий скот, предназначенный для сбора крови).
Наплыв
6. Волчья яма
На фоне туши убитого оленя – силуэт огромного косматого волка на серебряной цепи. Он медленно поднимается – в его глазах светится больше разума, чем у обычного животного, – и смотрит через пространство на светящееся окно замка на горе. Затем он воет – дитя ночи, создающее прекрасную песню.