Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 85)

И она захрустела своим завтраком, едва начавшим размокать, попутно замешивая в мюсли побольше сахара, чтобы придать им хоть какой-то вкус.

Чарли ничего не ответила. Она знала, о чем говорила Элли, но слезы были единственным возможным ответом.

– Итак, мы здесь, пока снег не растает, – сказал я.

Элли действительно была сущей стервой. Ни намека на обеспокоенность состоянием Чарли, ни слова утешения. Элли посмотрела на меня и на некоторое время перестала жевать.

– Я думаю, что, пока он не начал таять, мы защищены, – у нее был прямо дар выступать с идеями, которые, с одной стороны, дико меня бесили, а с другой – пугали до чертиков.

Чарли же оставалось только плакать.

Позднее трое из нас решили попробовать выбраться наружу. В моменты крайнего напряжения, паники и скорби логика более над нами не властна.

Я сказал, что пойду с Брендом и Чарли. Это было одно из самых дурацких решений, которые нам когда-либо доводилось принимать, но смотреть в глаза Чарли, когда она сидела на кухне, предоставленная сама себе, в раздумьях о своем зверски убитом парне, и слушать, как Элли рассказывает, что никакой надежды нет, все это было… Я просто не мог сказать «нет». И, чего скрывать, я был так же отчаянно настроен уйти отсюда, как и все остальные.

Было почти десять утра, когда мы отправились в путь. Элли была права, я знал это даже в тот момент. Выражение ее лица, когда она наблюдала, как мы продирались сквозь палисадник, должно было вернуть меня обратно: она думала, что я дурак. А она была последним человеком в мире, в глазах которого я бы хотел выглядеть глупо, но в моем сердце все же оставалось щемящее чувство, которое и толкало меня вперед: желание помочь Чарли, а также подозрение, что оставаясь на месте, мы просто сдаемся смерти.

Казалось, впрочем, что ее покров уже распростерт надо всем, что осталось от мира. За недели до нашей вылазки телевидение передавало ужасающие картины: люди, внезапно заболевавшие и умиравшие тысячами, продовольственные беспорядки в Лондоне, обмен ядерными ударами между Грецией и Турцией. И многое, многое другое, настолько же плохое. Мы уже знали, что-то надвигается – все разваливалось на части в течение многих лет. Но потом запустился кумулятивный эффект, и то, что начиналось как маленький, капающий вниз ручеек, впоследствии оборачивалось бурным яростным потоком.

«Нам лучше всего находиться там, где мы находимся», – однажды сказал мне Борис. И была некоторая доля иронии в том, что сейчас мы уходили из-за него.

Я нес дробовик. У Бренда был пневматический пистолет, хотя я бы скорее доверил ему заостренную палку. Он был не только крикливым и дерзким, но и значительную часть времени обкурен до одури. Если начнутся проблемы, я буду присматривать за ним пристальнее, чем за кем-либо еще.

Нечто убило Бориса, и, кем бы оно ни было, зверем или человеком, оно все еще находилось там, в снегах. Впрочем, надеюсь, что теперь-то оно сыто. Хотя, возможно, что и нет. Но это не повод отказываться от попытки уйти.

Снег в саду вокруг поместья достиг уже метра в глубину. Мы трое постарались сварганить из подручных материалов подобие снегоступов различной степени эффективности. Бренд прикрепил на каждую ногу по два обломка картинной рамы, и было похоже, что они скорее прорезают снег, как ножи, нежели приносят хоть какую-то пользу.

Но он цепко держался за свою идею, он боролся с последствиями своей ошибки, надувшись, вместо того, чтобы признать ее.

Чарли приспособила две сковородки без ручек, и, казалось, делала большие успехи. Мои же творения состояли из закрепленных кусков холста, вырезанных из уже никому не нужных портретов. Старые владельцы поместья глазели на меня сквозь снег, в то время как я то и дело наступал им на лица. К моменту, как мы добрались до конца дороги и повернулись, чтобы увидеть наблюдающих за нами Элли и Хейдена, я уже вспотел и изрядно выдохся. На тот момент наш маршрут составил около пятидесяти метров.

Поперек дороги шла каменистая тропинка, ведущая к расчлененному телу Бориса. Чарли посмотрела в ту сторону, по-видимому, желая еще раз взглянуть на своего парня.

– Идем, – сказал я, сжав ее локоть и увлекая прочь. Она не оказала никакого сопротивления.

Дорога казалась чуть более низкой, гладкой равниной между ощетинившимися изгородью берегами с обеих сторон. Все было ослепительно белым, и все мы надели солнечные очки, чтобы не ослепнуть от яркости снега. Так мы могли осматривать окрестности далеко за пределами побережья, видеть, как залив окружает берег и тянется дальше на восток, где скалистые утесы припорошены снегом и выглядят белыми в крапинку, где снег сносит на выступы, а случайные одинокие птицы ныряют в море и возвращаются с пустым клювом для того, чтобы исполнить заунывную песню для своих товарок.

Местами снег нависал на краю утеса, представляя собой смертельную ловушку для всех, кому вздумалось бы пройти этим маршрутом. Море то и дело вздымалось и опускалось на скалы, разбиваясь о них без брызг. Привычный рев волн, врезающихся в землю, медленно размывающих ее, и, в конечном итоге, наполняющих ее новой жизнью, изменился.

Теперь многотонные блоки грязного льда, перемалывающие друг друга, сменили обычные для этой местности белые барашки, еще не образуя жесткий покров над поверхностью воды, но уже став достаточно плотными, чтобы смирить волны. Было довольно печально смотреть за тем, как древний зверь-океан сворачивается от старости. Я увидел, как баклан, сумев пробиться сквозь толстый лед, нырнул и не смог пробить его поверхность с другой стороны. Это выглядело похожим на самоубийство. Кем бы я был, если б сказал, что это было не так?

– Сколько еще? – снова спросил Бренд.

– Десять миль, – ответил я.

– Я измотался… – он уже забил косяк и сделал несколько долгих глубоких затяжек. Я слышал, как дымящийся кончик сигареты, шипя, потрескивал на морозном воздухе.

– Мы прошли всего около трехсот метров, – сказал я, и Бренд заткнулся.

Разговаривать было трудно, для того, чтобы идти, нам был нужен весь объем легких. Иногда снегоступы помогали, особенно там, где поверхность снега уже подмерзла прошлой ночью. А бывало, мы проваливались в снег по самые бедра, и нужно было раскидывать руки в стороны для того, чтобы сохранить равновесие, повторно утопая при каждом следующем шаге.

Рюкзаки не способствовали легкости движения. Каждый из нас нес еду, воду и сухую одежду, и эта ноша, казалось, вызывала затруднения, особенно у Бренда. Небо было ясным и голубым. Солнце поднималось перед нами, как будто насмехаясь над заснеженным пейзажем. Некоторые дни начинались подобным образом, но снег и не думал таять. Я уже почти забыл, на что похожа земля, лежащая под снегом, казалось, что он был здесь всегда.

Когда это только начиналось, все было не так плохо, и мы напоминали стайку школьников, просыпающихся с единственной мыслью выяснить, что в пейзаже изменилось за ночь. Чарли и я все еще спускались к воде, чтобы делать необходимые замеры, и в первый день снегопада, когда мы вернулись, в саду стоял снеговик, на который надели один из ее бюстгальтеров и мои трусы. Далее последовала битва снежками, в которой Бренд повел себя чуть более агрессивно, чем следовало бы для его же блага. Мы на него ополчились и закидали снежками, спрессованными до состояния льда, пока он не начал кричать и визжать. Мы все замерзли, промокли и получили уйму синяков в тот день, но не могли перестать смеяться в течение нескольких часов. Затем нам предстояло греться перед открытым огнем в просторной гостиной. Розали разделась до трусиков и начала танцевать под музыку, звучащую по радио. Она сама в некоторой степени представляла собой пережиток шестидесятых, и, по-видимому, не понимала, какой эффект ее маленькое выступление произведет на тепличное растение вроде меня. Впрочем, я смотрел с удовольствием.

Позже мы расположились вокруг огня и рассказывали истории про призраков. Борис тогда еще был с нами, и он рассказал лучшую из историй, которая захватила всех, несмотря на просторечные выражения. Он рассказал нам о человеке, который не мог видеть, слышать и разговаривать, но знал о существовании призраков вокруг него. Его жизнь протекала тихо и бесчувственно до той поры, пока его мать не умерла. Тогда он начал рыдать, кричать и бесноваться во мраке, пока сам не свернулся и не умер. Тогда его мир раскрылся, и он больше не чувствовал себя одиноким, но с кем бы он ни пытался поговорить, собеседник испытывал лишь страх или ненависть к нему. Живой никогда не сможет подружиться с мертвым. И смерть сделала его еще более тихим, чем при жизни.

Ни один из нас не признался бы в этом, но в ту ночь мы все были напуганы до усрачки, когда расходились по спальням. Как обычно, двери хлопали и в коридоре раздавались шаги. И, как обычно, моя дверь оставалась закрытой, и я спал один.

Несколько дней спустя снегопад уже стал слишком сильным, чтобы это продолжало быть приятным. Выходить наружу стало рискованно, и, по мере того как количество дров в поленнице сокращалось, а телевизор и радио передавали все более и более мрачные сообщения, мы наконец осознали, что оказались в ловушке. Некоторые из нас попытались добраться до деревни, но это была вялая попытка, и мы вернулись восвояси, как только почувствовали усталость. Нам показалось, что мы прошли около двух миль вдоль побережья. Но нам никто не повстречался на пути.