Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 162)

Каменные и дощатые домишки, в чьих окошках не горело ни огонька, сиротливо жались к дюнам. Место показалось ему совершенно чужим. Как случалось и в иных городках китобоев, коих Селкирк посетил немало во время своих странствий, здешнюю общину, людей, которых он когда-то знал, засосали чертовы промышленные трущобы Нью-Бедфорда и Нантакета.

Четырнадцать лет назад Селкирк тоже прозябал в этих краях осень и зиму. Тогда его пропойца-отец отправил сына учиться свечному делу у своего брата, такого же пропойцы. Мальчик безропотно сносил ежевечерние дядины колотушки, а потом убегал к таверне «Гарпун и Ворвань» поглазеть на китобоев: португальцев, громко бранившихся друг с другом, и негров, забивавшихся в самые темные углы и бросавших оттуда опасливые, полные страха взгляды на каждого вошедшего, словно ожидая, что в любой момент их могут схватить и увезти. Как же много здесь было негров! В основном, – недавно освобожденных, но бывали и беглые.

А еще тут была его кузина Амалия, от которой он не видел ничего, кроме добра. Ей тогда только-только исполнилось восемнадцать, она была на два года старше него. Несмотря на ее светлые волосы и статность, китобои Уинсетта давно научились обходить девушку стороной, однако Селкирк чем-то ей приглянулся. Она то и дело поддразнивала его за оттопыренные уши, кудрявые волосы, ломающийся голос, никак не желавший устанавливаться. Во всяком случае, Амалии не раз удавалось сманить Селкирка из паба, чтобы, сидя бок о бок, смотреть на луну и потягивать виски.

Однажды она завлекла его по дождю и гололедице на ночную прогулку к мысу Роби. Там, сжавшись в неловкой близости, но не прикасаясь к Селкирку, она и поведала ему историю смотрительницы маяка, вглядываясь темными, как ружейные стволы, зрачками в хлещущие дождевые струи. Закончив, она, не говоря ни слова, распахнула полы своего грубого пальто и прижала Селкирка к себе. Он не имел понятия, чего она от него ждет, поэтому просто прижался ухом к ее гладкой коже, слушая, как глубоко внутри бьется сердце, и тычась носом в ложбинку между грудей, по которой стекала дождевая вода.

После того случая она и перестала с ним разговаривать. Селкирк стучался в дверь в ее комнаты, как-то утром подстерег на выходе из мастерской, но был остановлен дядюшкиной оплеухой. Тогда он начал оставлять записочки под ковриком в коридоре второго этажа, надеясь, что Амалия обратит внимание на торчащий бумажный уголок. Она ни на одну из них не ответила, и даже не попрощалась, когда он уезжал.

Лет десять после этого Селкирк дичился женщин, кроме, разве что, случайных портовых шлюшек, – какое-то время, прежде чем заключить столь выгодный контракт с маячной службой, он работал стропальщиком.

Теперь, ведя в поводу лошадь по главной улочке городка, Селкирк поймал себя на том, что напрочь позабыл, в какой из этих мрачных халуп помещалась таверна «Гарпун и Ворвань». По пути он никого не встретил. Только дойдя до западного конца промерзшего тракта, в каком-нибудь квартале от мастерской своего дяди, он увидел, наконец, открытую конюшню для путников и направился туда.

Сарай освещался многочисленными настенными подсвечниками в форме подковы. Добывали здесь теперь китовый жир или нет, но свечи, судя по всему, по-прежнему оставались ходовым товаром. В глубине сарая, в железной печурке, пылал уголь. Из дальнего стойла появился грум – темноволосый паренек с родимым пятном, расползшимся по левой щеке, подобно медузе, и захватившим даже часть лба. Он поцокал языком, завидя поранившуюся лошадь Селкирка, и заверил, что пошлет за коновалом, только сперва оботрет, согреет и накормит бедную кобылку.

– А у вас тут есть коновал? – удивился Селкирк.

Парень гордо кивнул. Он был почти одного роста с гостем и картавил как шотландец.

– Доходное дело, сударь. Средства передвижения потребно держать здоровыми.

– Однако остаются в вашем городе очень немногие, верно?

– Только мертвецы, сударь. Много мертвецов.

Заплатив груму и поблагодарив его, Селкирк подошел к печке, присел, протянув руки к огню, и сидел так, пока его пальцы не покраснели. Если получится сделать то, что следовало сделать много лет назад, к вечеру его здесь не будет, только бы лошадь смогла нести седока. Насколько он помнил по той полуночной прогулке с Амалией, мыс Роби находился милях в трех отсюда, не более. Он отправится к маяку, а если его старинная обитательница все еще живет там, Селкирк уж как-нибудь не допустит никакой романтической чепухи. Сам ничего такого не потерпит, и ей не позволит. В конце концов, маяк не ее собственность, в нем и жить-то по-настоящему нельзя, а отсутствие современного оборудования и обученного смотрителя грозит неминуемой гибелью судам, которых злая судьба занесет в эти воды. Хотя, положа руку на сердце, немногие из них приближаются к этому всеми покинутому, измученному штормами побережью.

С этими мыслями он вышел из конюшни в метель. Вскоре Уинсетт остался позади. Пригнувшись, Селкирк шел навстречу ветру. Ни жалкие домишки, ни дюны не защищали от его порывов, ветер швырял в лицо снег пополам с осколками ракушек и песком, царапал щеки, будто звериными когтями. Подняв голову, Селкирк увидел впереди пляж, рябой от снежных наносов и клубков водорослей. Океан гонял волны от берега к находившейся примерно в сотне ярдов песчаной косе и обратно.

Он шел уже час, а может быть, дольше. Тропа, едва различимая и в лучшие времена, теперь совсем заглохла. Селкирк шел больше по песку, зарослям вереска и сухого чертополоха, то и дело цепляющегося за ноги. Лодыжка под толстым носком оказалась расцарапана до крови, но он не стал разуваться, просто выдернул те колючки, какие смог, и зашагал дальше. Далеко в море сверкнул солнечный луч, пробившийся сквозь плотную завесу облаков, исчезнув так же быстро, как появился. «Улыбка дьявола» – так назвали это португальские моряки. Тогда Селкирку не приходило в голову поинтересоваться, зачем называть дьявольским свет, а не мрак надвигающейся бури. И вот между склонами пологих дюн показалась коническая башня маяка.

Селкирк не раз и не два перечитывал трехгодичной давности доклад о состоянии дел на этом маяке. Там говорилось о совершенно прогнивших балках, трещинах и сколах в кирпичной кладке, а также разрушениях по всему фундаменту. Насколько теперь видел Селкирк, тот отчет еще польстил маяку. Казалось, здание разваливается прямо на глазах, роняя камни, как слезы, в набегающую волну.

Глядя на черные волны, катящиеся навстречу, Селкирк почувствовал привкус морской соли на языке и вдруг обнаружил, что вполголоса молится об Амалии, которая через шесть лет после его отъезда, ушла зимней ночью в дюны, да так там и сгинула. Дядя написал отцу, что у дочери никогда не было подруг, что она ненавидела Уинсетт и его самого, поэтому, быть может, сейчас ей лучше, где бы она ни была. В конце имелась приписка: «Вся моя надежда на то, что дочь еще жива и находится там, куда мне никогда не попасть».

Как-то ночью, которую они с Амалией провели не здесь, а в другом пустынном месте, немного ближе к городу, на них налетела стая чаек. Сотни их выныривали из лунного света и словно ураган обрушивались на материк. Амалия, хохоча, принялась швырять в них камни, в то время как птицы с резкими криками кружили вокруг. Ей удалось попасть одной в голову и убить ее. Склонившись над птичьим трупиком, девушка подозвала Селкирка. Он ожидал увидеть слезы раскаяния, она же смочила палец в чаячьей крови и провела вертикальную полосу на лице Селкирка. Но не на своем.

Опустив глаза, Селкирк смотрел, как прилив лижет носки его сапог. Сколько раз за время своей работы в доках он представлял, – надеялся! – что вот сейчас из-за штабеля ящиков или из-за складского угла появится Амалия, разыскавшая-таки его после побега из Уинсетта.

Сердясь на себя, Селкирк принялся пробираться между камнями к подножию башни. Вдруг накатившая пенная волна намочила штанины, тут же прилипшие к ногам, и порыв ледяного ветра мигом заморозил ткань.

Вблизи башня производила еще более унылое впечатление. Кирпичная кладка осыпалась, ее покрывали белесые пятна соли, и выглядела она словно кожа больного проказой. Главное здание как-то стояло, однако даже снизу, при неярком зимнем свете, Селкирк смог разглядеть, что стекла в окнах световой камеры заросли грязью и потрескались.

Будка смотрителя, прилепившаяся слева к подножию башни, выглядела еще хуже, если такое вообще возможно. Понизу известь проросла сквозь деревянные стены подобно диковинным водорослям. А может, это и были водоросли. Чинить тут было уже нечего. Маяк мыса Роби следовало срочно разобрать, а лучше – оставить на волю волн, чтобы те довершили начатую работу.

Селкирк гулко постучал в тяжелую дубовую дверь башни, но ответа не дождался, лишь налетевший порыв ветра едва не сбросил его в море. Рыча, он постучал снова. Позади бурлила вода – так булькает кипящий китовый жир. Прекрасно зная, что никакого жира там нет и быть не может, Селкирк готов был поклясться, что чувствует его запах – слабую, но тошнотворную вонь, которая, как бывало утверждал дядюшка, является плодом его воображения. Ведь слава спермацетового масла[172] именно в том, что оно практически не имеет запаха. Тем не менее каждый день той тоскливой осени ноздри Селкирка упорно его улавливали. Запах крови, китовых мозгов, сушеной рыбы. Он изо всех сил забарабанил в дверь.