Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 161)

Я отступил к двери, но, прежде чем я успел ступить за порог, появилась Элиза. На руках она несла ребенка. Без сомнений, ночные развлечения плохо отразились на внешности этой женщины. Все лицо, и руки, и округлая грудь, к которой присосался ребенок, были покрыты царапинами. Но невзирая на эти отметки, ее глаза лучились счастьем. В этот миг она была полностью довольна жизнью.

Я подумал, что, возможно, она не помнит, что с ней произошло. Может быть, некромант погрузил ее в подобие гипнотического сна – такие объяснения я придумывал, – и она все забыла при пробуждении.

– Вальтер… – начал я объяснять произошедшее.

– Да, я знаю. Он мертв, – она улыбнулась улыбкой, в которой были тепло и безмятежность майского утра, и добавила будничным тоном: – Но он всегда был добр ко мне. Из старых людей получаются лучшие мужья. Если вы не хотите детей.

Должно быть, мой взгляд переместился с ее сияющего лица на ребенка у соска, потому что Элиза заговорила снова:

– О, этот мальчик не от Вальтера.

Сказав так, она нежно отняла младенца от груди и тот посмотрел на меня. И я увидел его: идеальный сплав жизни и смерти. Розовое лицо ребенка лоснилось, руки и ноги распухли от материнского молока, но глазницы были глубоки как могила, а рот широк настолько, что зубы – и эти зубы не могли принадлежать младенцу – скалились в постоянной улыбке.

Видимо, мертвые дарили ей не только удовольствие.

Я выронил книги и подарок там, где стоял, у двери. Спотыкаясь, выбрался за порог в солнечный свет и бежал – о боже на небесах, бежал! – напуганный до глубины своей души. Я не остановился, пока не выбежал на дорогу. Хоть я и не испытывал никакого желания снова проходить мимо кладбища, у меня не было выбора: это был единственный известный мне путь, а я не хотел заблудиться, я хотел попасть домой. Я мечтал о церкви, алтаре, благочестии и молитвах.

Эта дорога не могла сравниться с оживленным трактом, и если кто-то и прошел по ней с рассвета, то решил оставить тело некроманта там же, у стены. Но вороны клевали его лицо, а лисицы грызли руки и ноги. Я прокрался мимо, не нарушив их пира.

И снова Геккель замолчал. В этот раз он испустил долгий, долгий вздох.

– Вот почему, джентльмены, я советую быть осторожнее в суждениях об этом человеке, Монтескино.

Договорив, он встал и направился к двери. Конечно, у нас были вопросы, но никто их не задал, не в тот раз. Мы позволили ему уйти. В моем случае – с радостью. Мне хватило этих ужасов для одной ночи.

Думайте об этом, что вам угодно. Я по сей день не знаю, верю этой истории или нет – хотя не могу найти ни одной причины, зачем бы Геккелю ее придумывать. Как он и предполагал, после той ночи к нему стали относиться совсем иначе, начали сторониться. Суть в том, что это все продолжает меня преследовать. Полагаю, потому, что я так и не пришел к определенному выводу, правда это или нет. Иногда я задавался вопросом, какую роль этот рассказ сыграл в моей жизни. Не стала ли моя приверженность эмпиризму – моя преданность методологии Гельмгольца – в какой-то мере следствием проведенного в обществе Геккеля часа.

И я не думаю, что стал единственным, кого озаботило услышанное.

С годами я все реже и реже встречался с другими членами нашего общества. Но когда это все-таки случалось, разговор часто заходил о той истории, и тогда мы говорили почти шепотом, словно стыдясь признаться, что запомнили рассказ Геккеля.

Помню, некоторые мои товарищи прилагали усилия, чтобы найти неувязки в рассказе, выставить его просто байкой. Я думаю, это Эйзентраут утверждал, что повторил путь Геккеля из Виттенберга до Люнебурга, и что вдоль этой дороги нет кладбища. Что до Геккеля, то он равнодушно принимал эти нападки на свою честность. Мы спросили его мнение о некромантах, и он ответил. Больше на этот счет говорить было нечего.

И в какой-то мере он был прав. Это была просто история, рассказанная жаркой ночью, давным-давно, когда я все еще мечтал о том, кем стану.

И все же, сейчас, сидя тут, у окна, зная, что никогда не окрепну настолько, чтобы выйти наружу, что вскоре отправлюсь в землю следом за Парракером и остальными, я чувствую, как возвращается страх. Страх бьющегося в конвульсиях места, где смерть сжимает в зубах прекрасную женщину, а она кричит от наслаждения. Я, если угодно, годами сбегал от истории Геккеля, пряча голову в песок разума. Но сейчас, стоя у конца пути, я понимаю, что мне негде скрыться от нее – или, скорее, от ужасного подозрения, что в ней содержится ключ к главенствующим законам этого мира.

[2006]

Глен Хиршберг

Улыбка дьявола

Обложка, нарисованная Лесом Эдвардсом для восемнадцатого выпуска сборника[170], легко может сгодиться в качестве иллюстрации к предыдущему рассказу Клайва Баркера. Мы с Майком разработали ее с тем расчетом, чтобы рисунок, для вящего эмоционального эффекта, можно было воспроизвести в технике фольгирования.

К сожалению, из-за ошибки при печати, вся обложка, включая корешок, заднюю часть и название, оказалась чем-то забрызгана. Все же, хотя результат оказался далек от задуманного, если поднести книгу к свету, можно, при желании, разглядеть контуры изначальной работы Леса.

В данном выпуске «Предисловие» перевалило за семьдесят две страницы, а «Некрологи» – за шестьдесят две, внушая нам самим невольное почтение своими размерами. В тот раз я обратил свое внимание на отказ Международной гильдии ужасов вручить премию хоть какой-нибудь из антологий, вышедших в 2006 году. Не то чтобы они отказались назвать победителя, нет, они почему-то решили, что ни один из сборников не достоин даже номинации. После того, как я подписал открытое письмо с гневным осуждением подобного решения, мне на электронную почту посыпались мэйлы с оскорблениями и угрозами. Тогда мой издатель предложил мне вырезать часть текста, хотя это не слишком повлияло на общий объем сборника.

Насколько я знаю, Международная гильдия ужасов благополучно прекратила свое существование, но тогдашними своими действиями они оказали как самим себе, так и сфере, которую представляли, медвежью услугу, чем повергли меня в глубокое уныние.

Через семнадцать лет вышло последнее американское издание сборника, выпущенное Carroll & Graf. После ухода основателей, то есть тех самых Кэрролла и Грэфа, издательство было поглощено крупной корпорацией и утратило независимость, а в 2007 году окончательно прекратило свое существование.

Все же антология еще один раз выиграла Британскую премию фэнтези. Вошедшие в нее двадцать четыре рассказа представляли собой целую россыпь новых и старых имен (что теперь стало обычным делом), включая Джона Гордона, пишущего для подростков, научного фантаста Майкла Бишопа, а также Джеффа Раймана, чья новелла о камбоджийских призраках стала номинантом на Всемирную премию фэнтези.

С Гленом Хиршбергом меня познакомила Эллен Датлоу в 2001 году на Всемирном конвенте фэнтези в Монреале. По ее совету я бегло просмотрел его публикации и тут же пришел к выводу, что он – восходящая звезда жанра. Его первый рассказ был опубликован в тринадцатом выпуске The Mammoth Book of Best New Horror (в том самом, с пресловутым светящимся черепом на обложке). С тех пор умопомрачительные истории Глена шесть раз входили в наши сборники. Он действительно оказался очень хорош.

Для данного издания я мог бы выбрать любой из этих рассказов, но в конце концов остановился на «Улыбке дьявола». Наверное, потому, что этот рассказ – самый страшный из всех…

В беглых провалах текучих гор, Чьи гребни вечно меняют цвет Не отзывается эхом простор, Ведь эха в морях нет; Как нет спасенья из их пустоты, Где тонут надежды и гаснут мечты.

Повернувшись в седле, Селкирк принялся вглядываться в снежную круговерть, пытаясь понять, обо что поранила ногу его лошадь. Некогда наезженный проселок был весь усеян плавником, обломками корабельной обшивки, сломанными гарпунными древками и разнообразными предметами утвари: кастрюлями, сковородками, подсвечниками, размокшими книгами, пустыми лампами. Виднелся также по крайней мере один длинный белоснежный осколок челюсти, полузасыпанный песком. С него до сих пор свисала бахрома китового уса, в которую ветром надуло снегу, отчего челюсть казалась живее, чем была на самом деле.

Усталые глаза Селкирка обвели декабрьскую утреннюю серость, он поплотнее запахнулся в свое чрезмерно длинное пальто. Пронзительный ветер со свистом гнал пенные барашки волн, метался между песчаными дюнами. От соломенной шляпы, которую Селкирк носил больше по привычке, чем для защиты от холода, толку было немного, и длинные пряди соломенных волос хлестали его по глазам. Чтобы облегчить жизнь лошади, Селкирк спрыгнул на песок.

Со всеми делами здесь он должен был покончить еще несколько месяцев назад. Изыскания, которые он проводил для едва вставшей на крыло Службы маяков США[171], гоняли его по перекрестью путей от дальней оконечности мыса до побережья Мэна и обратно. За это время он дважды проезжал в каких-нибудь пятидесяти милях от маяка на мысе Роби, но оба раза не стал там останавливаться. Почему? Потому, что Амалия рассказала ему историю смотрительницы в ту самую ночь, когда он вообразил, что кузина в него влюбилась? Или мысль о возвращении туда была ненавистна больше, чем ему представлялось? Насколько он понимал, смотрительница давно покинула маяк, забрав с собой и все свои печальные истории. Может быть, она даже умерла. В наши дни мрет много народу. Стиснув зубы, Селкирк замерзшими пальцами взял лошадь под уздцы и, ежась от ветра, повел ее на запад, вниз по склону холма. До Уинсетта оставалось не более полутора миль.