Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 144)
И тогда, в мгновение ока, словно включили еще одну лампу, я увидела скрытый рисунок: в очертаниях острова предстала женщина. Обнаженная женщина, лежавшая на спине, разведя согнутые в коленях ноги и спрятав лицо за предплечьем и длинными волосами – оттенки зеленого, оттенки серого, – растекшимися вокруг нее подобно морю.
Центром картины, тем, что привлекало взгляд и приковывало внимание, была вульва: в ней была собрана воедино вся жизнь полотна. Розовая рана, резко выделявшаяся на фоне болотистых зеленых и коричневых тонов, словно коснулась нерва в моей собственной промежности.
В моем разуме поднималась единственная яростная мысль:
Откуда-то я знала, это – автопортрет; художница не поступила бы так с другой женщиной. И все же она не поколебалась изобразить
Что ж, почему нет? Я обеими руками поддерживала независимость женщин, свободу претворять в жизнь свои желания, какими бы они ни были. В конце концов, я все еще называла себя феминисткой и выросла в шестидесятые – часть посттаблеточного и предСПИДового сексуально освобожденного поколения, которое верило в свободное выражение эмоций и право женщин на выбор.
И все же, и все же…
Что бы я об этом ни думала, картина заставила передернуться от отвращения, даже страха. Как будто мне не следовало этого видеть, словно подобное нельзя было показывать. Это оказалось глубже разума. Я просто чувствовала, что в картине есть что-то неправильное,
А потом окружающее изменилось снова, будто туча закрыла солнце. Очертания размылись, цвета потускнели, и внезапно картина снова стала лишь изображением острова в море.
Но теперь я знала, что таится в этих каменистых контурах, и не верила, что оно останется скрытым. Я немедленно отвернулась и увидела двух мужчин, которые стояли у подножия лестницы и смотрели на меня снизу вверх.
Немедленно я ощутила, как к голове прилила кровь; щеки вспыхнули. Селвин и Алистар знали, на что я смотрела – они и сами это видели. А потом, что было гораздо хуже стыда, меня тисками сжал страх, потому что я была женщиной, а единственный выход закрывали двое мужчин.
Прошел миг. Алистар ушел в комнату, и я смотрела на Селвина, которого знала двадцать лет.
Мне не хотелось показывать свое пылающее лицо. Но оставаясь на площадке в ожидании, пока краска сойдет, я бы выглядела еще большей дурой, поэтому решила спуститься. Селвин со своей всегдашней деликатностью отвернулся и направился в гостиную, куда перед этим ушел Алистар, позволив мне идти следом.
Селвин прочистил горло.
– Ну, что же…
– Садитесь, – сказал Алистар. – Вам следует это узнать. Прежде всего, позвольте мне принести картину. На оборотной стороне есть надпись, которую вам нужно увидеть.
Храня неловкое молчание, мы уселись. По крайней мере, с моей стороны молчание было неловким – я билась над попытками понять свою реакцию. Я не была ханжой, и хотя жесткая порнография заставляла меня испытывать неловкость, простая нагота такого влияния на мои эмоции не оказывала. Обычно у меня не было сложностей с изображениями здоровых женских тел, и мне случалось видеть прежде изображения промежностей, куда более наглядные, чем нарисованная Хелен Ральстон
В девятнадцатом веке Гюстав Курбе нарисовал крупным планом женское лоно – подробно, крайне реалистично, – и назвал полотно «Происхождение мира». В то время подобная картина считалась крайне скандальной, ее нельзя было выставлять, несмотря на то, что Курбе был известным художником. В наши дни, разумеется, картину мог увидеть любой, кто не поленился бы найти копию в интернете либо купил бы открытку или постер в одном из музейных магазинов по всему свету. Почем знать, может, ее изображали уже и на футболках и ковриках для мыши.
Реалистичное изображение Курбе было гораздо выразительнее импрессионистской акварели Ральстон. Можно было допустить, что если он, художник-мужчина, овеществлял женщину, изображал ее половые органы на полотне для визуального наслаждения собратьев, то Ральстон исследовала собственные чувства о себе, вероятно, не имея намерения когда-либо выставить картину на всеобщее обозрение. Мне стоило задаться вопросом, почему полотно Курбе не могло вывести меня из равновесия, а работе Ральстон это удалось.
Вернулся Алистар, неся картину. Он передал ее мне изображением вниз, и я робко, неловко опустила ее на колени.
– Я повесил рисунок с небольшим отступом сзади, так что надпись все еще можно разобрать.
Я опустила глаза и впервые получила возможность увидеть твердый, ясный почерк Хелен Ральстон.
Вздрогнув, я попыталась передать картину Селвину, но тот отказался: он уже видел эту надпись. Поэтому я оставила картину на коленях, чувствуя, как та медленно прожигает во мне дыру, и посмотрела на Алистара.
– Почему «Моя Смерть»? Она имела в виду, что… сексуальность равнозначна смерти?
Он развел руками.
– Много больше, я в этом уверен. Они использовали определенные слова словно особый код, и «смерть» с большой буквы было одним из них. И вспомните картину: женщина и одновременно – остров. Конкретный остров из знакомой вам части мира, – добавил он, кивнув. – В сущности, я, должно быть, много раз сам плавал мимо во время семейных отпусков, хотя и не думаю, что мы на него высаживались. По воспоминаниям Вилли Логана, когда ее взгляд впервые упал на остров, Хелен заявила: «Я увидела свою смерть». Означало ли это для них то же, что и «Смерть» с большой буквы – этого я сказать не берусь. Но слова не были восприняты как предостережение, иначе, я уверен, они уплыли бы вместо того, чтобы бросить якорь и сойти на берег, предвкушая прогулку.
Я знала, что в колоде Таро карта смерти не означала физической гибели, скорее она говорила о внезапном драматичном изменении в судьбе. И порой людям приходилось бросать вызов смерти, чтобы снова обрести жизнь. Мне стало интересно, была ли Хелен Ральстон предшественницей Сильвии Плат, второй Леди Лазарь, сделав смерть искусством своей жизни. Сначала – из окна в воздух, второй раз – на скалистом острове…
– Что произошло? Там что-то произошло?
– Ослеп Логан, – ответил мне Селвин.
Конечно, я знала о том, что Логан потерял зрение – превращение довольно скучного светского художника в слепого поэта-провидца было самым известным событием в его карьере. Но мне не было известно, как это случилось.
– На острове? Какой-то несчастный случай?
– Не несчастный случай, – решительно сказал Алистар. – Вы не читали «Касание Богини»? Вам обязательно нужно прочитать мемуары Логана. Его объяснение… едва ли его можно назвать исчерпывающим, но больше у нас ничего нет. Никто никогда не узнает, что произошло
«Может быть, Логан как-то помешал? – задумалась я. – Вынудил ожидавшую Хелен Смерть отпустить девушку, и Костлявая взяла взамен зрение Логана?»
Понятно было, что Алистар не скажет – даже если бы он знал.
– Как тебе удалось заполучить картину? – спросил Селвин.
– Ты знаешь, что между семидесятыми и восьмидесятыми я занимался картинами и антиквариатом. Торквил Логан – младший сын Вилли – сам торговал по мелочи, так мы и познакомились. Когда их старик умер, душеприказчиком назначили литературного агента Логана, но на деле весь ишачий труд – расчистка особняка, решение, что продать, отдать, отправить в библиотеку, где должна храниться официальная коллекция, все прочее – достался сыновьям и дочерям. Торквил связался со мной, когда наткнулся на «Мою Смерть». Картина лежала в конверте позади пачки старых писем, и, вероятно, ее лет пятьдесят никто не видел.
Он сразу понял, что это. Разумеется, картина была описана в «Касании Богини», прямо в посвящении на задней обложке. Отмечалась ее огромная важность как последней картины, которую Логан видел, как последнего подарка от его госпожи, его музы; даже намекалось, будто картина – что-то вроде предостережения о произошедшем с ним в дальнейшем, о посланной богиней слепоте.
И Торквил не знал, что ему с ней делать. Он сам ее не хотел. Фактически, он сказал мне, что сама мысль об этой картине в его доме вызывает у него отвращение. Он не мог спросить мать – она болела и была опустошена смертью мужа, так что Торквил не желал рисковать, напоминая ей каким-то образом о существовании Хелен Ральстон. Он раздумывал о том, чтобы оставить картину в конверте и сунуть в коробку, предназначенную к отправке в библиотеку – ему казалось, что в университетском хранилище с ней ничего не случится. Но мысль, что студенты будут на нее смотреть, писать о ней в своих работах, вызывала у него тошноту – как и идея отправиться на открытый аукцион, где картину пронумеруют, занесут в списки и опишут в каталоге.
Алистар приостановился и сделал глубокий вдох, после чего продолжил.
– Я предложил сохранить для него картину. Обещал, что не будет никакой огласки. Фактически я сказал, что если сойдемся в цене, то я буду рад купить ее для себя, не для перепродажи. По нашим разговорам Торк понял, насколько важны были для меня книги Вилли Логана. Особенно в молодости. Эти его мистические нотки, мысли о том, что старые боги все еще существуют и человек может вернуть их к жизни – они могут вернуться к жизни