Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 143)

Селвин выглядел развеселившимся.

– Я попрошу Аластера немедленно дать тебе знать, как только один из них поступит в продажу. Спрос очень велик, но если тебя предупредят заранее, сможешь сделать предложение первой.

– Я не имела в виду, что сама хочу здесь жить… – я задумалась, не закончив фразы. Почему бы мне не жить жизнью, кусочек которой я неожиданно увидела? Мне все еще нравилась провинция, но в конце концов, если мне захочется выбраться из города, есть поезда и автобусы, а в последние дни мне определенно больше не хватает культуры, чем свежего воздуха и широких просторов.

– Ну, – сказала я, меняя галс, – если ты сможешь перезапустить мою карьеру, то я точно задумаюсь о перезапуске своей жизни.

Он ненавязчиво приобнял меня за плечи и медленно повел по улице.

– Мы – это главное слово – собираемся снова привести тебя к успеху, и крупному. Поверни у зеленых ворот.

Указанный дом делился на две части, верхнюю и нижнюю; друг Селвина жил наверху. Мы поднялись по довольно изящной широкой винтовой лестнице, и худощавый, аккуратный и очень опрятный пожилой мужчина открыл нам дверь. Его звали Алистар Рид. У него был длинный нос, а с красноватого костистого лица смотрели чуть выпуклые яркие голубые глаза. Щеки сияли как яблоки – я представила, как он полирует их каждое утро, – а зачесанные назад волосы были молочно-белыми.

– Я поставил чайник, – сказал он, проведя нас в гостиную. – Индийский или китайский?

Алистар смотрел на меня, я посмотрела на Селвина.

– Китайский, если он у тебя есть.

– Если бы его не было, и предлагать бы не стоило, – ответил мужчина с упреком в голосе.

Но, несмотря на тон, по блеску в глазах я догадалась, что это была шутка.

– Прошу, чувствуйте себя как дома. Я ненадолго, – сказал он и вышел. Я оглядела светлую, просторную и прекрасно обставленную комнату. Даже на мой неискушенный взгляд было очевидно, что изысканный письменный стол возле окна, застекленный книжный шкаф в углу и темный сундук у двери – очень старые, мастерски изготовленные, уникальные вещи – и, без сомнения, очень дорогие. Даже кушетка, на которой устроились мы с Селвином, производила впечатление основательности и индивидуальности – это наводило на мысль о штучной работе.

Светлые стены были увешаны картинами. Я поднялась и подошла ближе. На одной стене висели ряды акварельных пейзажей – обычные шотландские виды гор, воды, покрытого облаками неба и моря с пятнами островов. Картины были достаточно приятны на вид, но довольно безлики. Лучше, чем мои собственные попытки рисовать, но ничего особенного.

Возле книжного шкафа висели два натюрморта, написанных маслом: один, очень реалистичный и очень темный, выглядел старым. Я предположила, что ему может быть двести или триста лет. На картине была изображена большая мертвая рыба, лежавшая на мраморной плите рядом с пучком растений и – что выбивалось – единственным желтым цветком. Второй натюрморт был гораздо современнее по стилю: композиция из синей чашки, тусклой серебряной ложки и яркого желтого лимона на подоконнике, кусочек которого был виден за сине-белой полосатой занавеской.

Самой большой картине в комнате досталась своя стена. Это был портрет молодой женщины. Волосы собраны в элегантный узел, а поверх темно-зеленой блузки лежала единственная длинная нитка жемчуга. Некоторое время я пристально разглядывала картину, и только потом заметила подпись в левом нижнем углу: инициалы В.И.Л.

Вернувшись с подносом, Алистар Рид поставил его на маленький столик у кушетки. Усевшись, я с некоторым испугом увидела рядом с чайником тарелку тонко нарезанного, щедро намазанного маслом белого хлеба, и еще одну, с наваленными горкой маленькими глазурованными пирожными.

– Магазинные, к сожалению, – сказал он своим тихим напевным голосом. – Но советую попробовать, они в самом деле довольно неплохи. Или вы предпочитаете сандвичи? Я не был уверен. Если хотите, я их вмиг сделаю. С ветчиной, сыром, пастой из анчоусов, или томатами.

– Спасибо, Алистар, ты более чем любезен, но мы только что пообедали, – ответил Селвин и повернулся ко мне. – Знаешь шутку о том, что в Глазго при виде неожиданного вечернего гостя восклицают: «Наверное, вы хотите перекусить!», а в Эдинбурге, невзирая на время, говорят: «Наверное, вы уже ели». – Селвин ухмыльнулся другу. – В общем, мне следовало тебя предупредить, что Алистар посвятил свою жизнь опровержению клеветы на гостеприимство коренных эдинбуржцев.

– О, говори-говори, я знаю, что ты – сладкоежка, – сказал Алистар, едва заметно улыбнувшись.

– Ну, думаю, я смогу позволить себе прихоть или две.

Я взяла ломтик хлеба с маслом и со временем позволила уговорить себя на пирожное – радуясь, что в ресторане мы обошлись без десерта. Чай оказался легким и изысканным, приготовленным с цветками жасмина.

Алистар наклонился ко мне:

– Кажется, когда я вошел, вы любовались портретом моей матери?

– Это ваша мать? Написанная В. И. Логаном?

Он кивнул, чуть опустив веки.

– Разумеется, задолго до моего рождения. Ее отец заказал портрет в двадцать шестом году. Вполне возможно, что это последний из написанных В. И. Логаном портретов, если, конечно, не считать обучения Хелен Ральстон.

Он указал на акварельные пейзажи.

– А это рисовала моя мать.

– Ваша мать тоже была художником?

Алистар покачал головой.

– О, нет. Мать рисовала исключительно для своего удовольствия. Я выставил их потому, что они о ней напоминают и из-за места, где были написаны. Аргайлл, на западном побережье – мы всегда ездили туда отдохнуть летом.

– Я сама оттуда!

– В самом деле? Я бы предположил, что вы с куда более дальнего запада, – на его тонких губах мелькнула поддразнивающая улыбка.

Я испытала укол раздражения, но постаралась этого не показать. Мне никогда не удавалось сойти за местную, неважно, сколько я прожила в Британии – а этот срок приближался к четверти века. Стоило открыть рот, и я оказывалась иностранкой, вечно в ответе за свое прошлое. И все же мне не хотелось показаться недоброй или грубой, да и нечестно было обижаться на человека, который обижать не хотел. Шотландцы, в отличие от некоторых других европейцев, в основном хорошо относились к американцам.

– Я родилась в Техасе. Потом переехала в Нью-Йорк, а после – в Лондон. В Аргайлле я живу уже больше десяти лет. Маленькое неприметное местечко под названием Милдаррох, недалеко от…

– Но именно там мы и останавливались! – воскликнул Алистар. – Всегда или в Милдаррохе или в Алдфёрне, – лучась довольством, он обернулся к Селвину. – Дорогой мой, это изумительно! Ты не сказал, что приведешь гостя из Милдарроха! Мое любимое место во всей вселенной! – мужчина снова повернулся ко мне. – Вы, конечно, ходите под парусом?

– У нас… у меня есть лодка. Мой муж любил плавать. После его смерти мне не хотелось выходить на воду одной.

– О, моя дорогая, мне так жаль, – пронзительный взгляд голубых глаз внезапно смягчился.

Я опустила глаза на свою чашку, вглядываясь в светло-золотой напиток и думая о том, как можно воссоздать этот цвет при помощи акварельных красок. После этого, полностью успокоившись, я снова могла смотреть на Алистара.

– Я рассматривала ваши картины, пытаясь угадать, какая из них написана Хелен Ральстон. Но если акварели – вашей матери, а портрет – кисти Логана…

Его глаза расширились.

– О, этой картины здесь нет! Я не решился бы выставлять ее здесь, на всеобщее обозрение – это слишком смело!

Поначалу я подумала, что Алистар говорит о риске порчи или кражи картины, но потом поняла, что смела сама картина – он что, имел в виду, что на ней обнаженный человек? Но ведь обнаженные фигуры уже очень давно повсеместно используются в изящных искусствах, и, конечно, к ним привыкли даже в консервативной кальвинистской Шотландии!

Алистар обернулся к Селвину:

– Ты не объяснил?

– Я подумал, что ей лучше самой увидеть.

Я попыталась представить. Перевернула ли Хелен Ральстон столы в мире искусства, управляемом мужчинами, изобразив своего любовника нагим? Вилли Логан и его маленький Вил? И если он не такой уж маленький, и не болтается… торчащий пенис даже сегодня был табу.

– Могу я посмотреть?

– Ну разумеется. Допивайте чай. Уверены, что не хотите еще пирожное? Нет? Селвин? О, дорогой мальчик, бери еще, никому уже нет дела до твоей фигуры!

Мы вышли через ту же дверь в крошечную прихожую. По левую руку обнаружилась узкая крутая лестница.

– Поднимитесь до середины, – напутствовал Алистар. – Лестница слишком узкая, пройдет только один человек за раз. Картина висит на стене там, где лестница поворачивает.

И лестница действительно оказалась узкой и крутой. Может, поэтому в нее встроили небольшую площадку – чтобы дать неустрашимому путнику место развернуться на девяносто градусов перед восхождением на следующий этаж.

Картина висела на стене напротив. Она оказалась примерно восемь на десять дюймов размером, со стандартный лист, вырванный из блокнота художника. Передо мной был акварельный пейзаж, почти такой же, как картины из гостиной.

Тут из коридора внизу донесся щелчок, и над моей головой загорелась затененная лампочка, осветив картину. Я уставилась на нарисованный каменистый остров из небрежно набросанных коричневых, зеленых, серых и серовато-розовых мазков. Картина не привела меня в восторг, и я недоумевала, чем же вызвано отношение Алистара к этой невыразительной мазне. Смело?