Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 133)

Алек попятился по проходу, стукнулся о пухлые кожаные двери в вестибюль. Он ворвался в яркий дневной свет, зажмурил глаза. Его сильно мутило. Затем кто-то взял его за плечо, развернул, провел через весь вестибюль к лестнице, ведущей на балкон. Алек тяжело опустился на нижнюю ступеньку.

– Посиди минутку, – сказал кто-то. – Не вставай. Отдышись. Тебя как, не стошнит?

Алек покачал головой.

– Потому что если стошнит, то подожди, я принесу пакет. Выводить пятна с ковра не так-то просто. А еще когда люди чувствуют запах рвоты, то не хотят покупать попкорн.

Кто бы это ни был, он задержался перед Алеком еще на мгновение, затем молча развернулся и зашаркал прочь. А спустя минуту вернулся.

– Держи, это за счет заведения. Только пей по чуть-чуть. Шипучка успокоит желудок.

Алек взял пластиковый стакан, запотевший, в капельках холодной воды, нашел губами соломинку и отпил пузырящейся ледяной колы. Затем поднял глаза. Стоявший над ним мужчина был высоким, с покатыми плечами и обвислым животом. Его темные волосы были коротко остриженными, а глаза за нелепо толстыми стеклами очков – маленькими, тусклыми и беспокойными. Брюки были натянуты так высоко, что пояс находился в районе пупка.

– Там мертвая девушка, – сказал Алек и не узнал собственный голос.

Лицо здоровяка тут же потеряло цвет, и он печально взглянул на дверь, за которой скрывался кинозал.

– Она раньше никогда не ходила на дневные сеансы. Я думал, это бывает только на вечерних, думал… Господи, это же детский фильм! Чего же она от меня хочет?

Алек открыл рот, еще не зная, что собирается сказать – наверное, что-то о мертвой девушке, но вместо этого вырвалось:

– Это не детский фильм.

Здоровяк глянул на него с легким раздражением:

– Конечно, детский. Это же Уолт Дисней.

Алек пристально в него вгляделся, а потом сказал:

– Вы, должно быть, Гарри Парселлс?

– Ага. А ты откуда знаешь?

– Догадался, – ответил Алек. – Спасибо за колу.

Алек проследовал за Гарри Парселлсом за прилавок, вошел в дверь и оказался на площадке перед ведущей наверх лестницей. Гарри открыл дверь справа от себя и провел его в маленький захламленный кабинет. На полу валялось множество коробок для кинопленки. Стены покрывали выцветшие афиши, местами заходящие одна на другую: «Город мальчиков», «Дэвид Копперфилд», «Унесенные ветром».

– Извини, что она тебя напугала, – сказал Гарри, обрушившись в свое кресло за столом. – Ты точно хорошо себя чувствуешь? А то весь осунулся.

– Кто она?

– У нее в мозгу что-то лопнуло, – сказал он и поднес палец к левому виску, делая вид, будто это пистолет. – Четыре года назад. Когда шел «Волшебник страны Оз». На самом первом сеансе. Это было ужасно. Раньше она постоянно сюда ходила. Была моим самым постоянным посетителем. Мы с ней разговаривали, дурачились… – его голос, потерянный и несчастный, становился все более отстраненным. Он сжал пухлые кулаки на столе перед собой и добавил: – А теперь она пытается меня обанкротить.

– Вы ее видели.

Это был не вопрос.

Гарри кивнул.

– Через несколько месяцев после того, как она умерла. Она сказала мне, что мне здесь не место. Не знаю, почему она так хочет меня запугать, если мы раньше так хорошо дружили. Она сказала тебе уходить?

– Почему она здесь? – спросил Алек. Он все еще хрипел, и спрашивать такое ему казалось странным. Гарри какое-то время просто разглядывал его сквозь толстые стекла очков, словно ничего не мог понять.

Затем покачал головой и ответил:

– Она несчастна. Умерла, не досмотрев «Волшебника», и все еще грустит из-за этого. Я ее понимаю. Фильм был хороший. Я бы тоже чувствовал себя обделенным.

– Эй! – позвал кто-то в вестибюле. – Есть тут кто?

– Минуточку, – крикнул Гарри. Он страдальчески посмотрел на Алека. – Моя буфетчица вчера сказала, что увольняется. Без предупреждения, без ничего.

– Из-за призрака?

– Да нет же! Один раз ее накладной ноготь попал кому-то в стаканчик, и я сказал ей больше их не носить. Кому захочется найти ноготь в попкорне? А она мне ответила, что сюда заходит много парней и без ногтей она работать не будет, а мне придется делать все самому, – когда он обошел стол, в одной руке у него оказалась газетная вырезка. – Это тебе кое-что прояснит, – и значительно посмотрел на Алека, не то чтобы грозно, но по крайней мере с некоторым предостережением, и добавил: – Только не убегай. Нам еще есть о чем поговорить.

Он вышел, и Алек посмотрел ему вслед, думая, что мог означать этот последний забавный взгляд. Затем опустил глаза на вырезку. Это был некролог – ее некролог. Листок был помятый, края истерты, чернила выцвели; похоже, его часто брали в руки. Девушку звали Имоджен Гилкрист, она умерла в девятнадцать лет, работала в канцелярском магазине на Уотер-стрит. У нее остались родители, Колм и Мэри. Друзья и родные рассказывали о ее заразительном смехе и хорошем чувстве юмора. Рассказывали, как она любила кино. Смотрела все фильмы в день премьеры, на первых сеансах. Могла назвать всех актеров из любого фильма, который ей называли, это было своего рода забавой для вечеринок – она знала даже имена тех, кто произносил в фильме всего одну фразу. В старшей школе она была президентом драматического кружка и играла во всех постановках, оформляла декорации, настраивала свет. «Мне всегда казалось, что она станет кинозвездой, – сказал ее преподаватель актерского мастерства. – Такой же взгляд, такой же смех. Всего-то и нужно было, чтобы на нее направили камеру, и она стала бы знаменитой».

Закончив читать, Алек осмотрелся вокруг. В кабинете по-прежнему никого не было. Он снова посмотрел на некролог, потер уголок листа между большим и указательным пальцами. Ему стало больно от этой несправедливости, и на какое-то мгновение он почувствовал пощипывание в глазах. Промелькнула нелепая мысль, что он может сейчас разреветься. Ему стала противна мысль о жизни в мире, где девятнадцатилетняя девушка, такая бодрая и веселая, могла умереть без всякой причины. Это ощущение было таким сильным, что казалось совершенно нелогичным – ведь он никогда не знал ее при жизни. Но потом он подумал о Рэе, о письме Гарри Трумэна к его матери со словами: «погиб смертью храбрых», «защищал свободу», «Америка им гордится». Вспомнил, как Рэй водил его смотреть «На линии огня», в этом самом кинотеатре, где они сидели, поставив ноги на сиденья перед собой и соприкасаясь плечами. «Глянь на Джона Уэйна, – сказал тогда Рэй. – Ему нужны два бомбардировщика: один, чтобы везти его самого, а второй – чтобы везти его яйца». Пощипывание в глазах стало таким сильным, что он не выдержал, стало больно даже дышать. Алек провел рукой под носом и постарался плакать, насколько мог, беззвучно.

Он вытер лицо подолом рубашки, положил некролог на стол Гарри Парселлса и осмотрелся. Постеры, стопки металлических коробок. В углу он заметил моток пленки – кадров восемь, не больше. Ему стало интересно, что на ней, и он взял его, чтобы рассмотреть поближе. На серии кадров девушка закрыла глаза и подняла кверху лицо, чтобы поцеловать мужчину, который держал ее в крепких объятиях; она отдавала ему всю себя. Алеку хотелось, чтобы его тоже иногда так целовали. Он почувствовал странный трепет от осознания того, что держал в руках настоящий кусочек фильма. И невольно сунул пленку в карман.

Затем он вышел из кабинета и вернулся на площадку перед лестницей. Выглянул в вестибюль, где ожидал увидеть, что Гарри обслуживает посетителя за прилавком, но там никого не оказалось. Алек в нерешительности остановился, думая, куда тот мог деться. Пока размышлял, услышал тихий стрекот, доносившийся откуда-то сверху по лестнице. Посмотрев в ту сторону, догадался: там проектор. Гарри менял катушки.

Алек поднялся по ступенькам и вошел в проекционную – темную кабинку с низким потолком. Из двух квадратных окошек открывался вид на зал. В одно из них был направлен сам проектор – большой аппарат из полированной нержавеющей стали с проштампованной на корпусе надписью «Витафон». Гарри стоял у дальней его стороны, склонившись и глядя в то же окно, сквозь которое проходил луч проектора. Он услышал Алека и метнул на него быстрый взгляд. Алек ожидал, что его прогонят, но Гарри ничего не сказал – только кивнул и молча продолжил наблюдать за залом.

В этой темноте Алек осторожно пробрался к «Витафону». Слева от проектора было второе окно. Алек сначала долго смотрел на него, не в силах решиться, а потом, приблизив к стеклу лицо, вгляделся в темное пространство, лежавшее внизу.

Зал светился густо-синим изображением, которое излучал экран, – там снова оказался дирижер и силуэт музыкантов оркестра. Ведущий объявлял следующую часть. Алек опустил глаза и оглядел ряды. Найти место, где он сидел, оказалось нетрудно – несколько кресел в задних рядах в правой части зала по-прежнему были пусты. Какой-то частью сознания он ожидал увидеть ее там, как она сидит, низко сползшая с сиденья, задрав голову к потолку, с лицом, полностью залитым кровью, – и, наверное, глазами, смотрящими точно на него. Мысль о таком зрелище вызвала у Алека одновременно и ужас, и странное нервное возбуждение, и когда он увидел, что ее там не было, то слегка удивился собственному разочарованию.

Заиграла музыка: сначала пронзительное трепетание скрипок, взмывающее ввысь и внезапно пикирующее, потом грозные взрывы духовой секции, звучащие почти как настоящие взрывы снарядов. Взгляд Алека вернулся к экрану – и остался там. По его телу пробежал холодок, руки покрылись гусиной кожей. На экране из могил восставали мертвые, армия бледных призраков струилась из земли в ночь. Их призывал широкоплечий демон, который сидел на горе. И они явились – тощие, в развевающихся рваных саванах, с лицами, исполненными страданий и скорби. Алек следил за ними, затаив дыхание и ощущая вздымающееся в нем смешанное чувство потрясения и изумления.