Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 135)
Следующее сообщение – от Даны Луэллин, которая видела ее на «Дикой банде». Потом – от Шейна Леонарда, встретившего Имоджен на «Американских граффити». И от Даррена Кэмпбелла, увидевшего ее на «Бешеных псах». Одни рассказывают о сне, таком же, как описывал Стивен Гринберг, с досками на окнах, цепью на входе и плачущей девочкой. Другие просто хотят поговорить. Когда автоответчик умолкает, Алек уже сидит на полу кабинета, сжимая кулаки: старик беспомощно плачет.
За последние двадцать пять лет Имоджен видело человек двадцать, и примерно половина из них оставили Алеку сообщения и просили позвонить. Другая половина выйдет на связь в ближайшие дни – они спросят о «Роузбаде» и расскажут о своем сне. Алек побеседует почти со всеми видевшими ее, кто остался в живых, – всеми, с кем Имоджен заговаривала: с преподавателем актерского мастерства, с работником магазина видеопроката, с бывшим финансистом, который в молодости писал гневные, шуточные кинообзоры для «Лэнсдаун Рекорд», и с остальными. Целый приход, только собиравшийся не в церкви по воскресеньям, а в «Роузбаде», чьи молитвы написал Пэдди Чаефски[157], чьи гимны сочинил Джон Уильямс[158], а чьей верой служило призвание, которому не могла противостоять сама Имоджен. И сам Алек.
Сбором средств на спасение «Роузбада» занимается бухгалтер Стивена. Сам кинотеатр закрыт на три недели, чтобы провести ремонт. Новые кресла, современная звуковая система. Дюжина рабочих устанавливают подмости и маленькими кисточками восстанавливают осыпающуюся гипсовую лепнину на потолке. Стивен добавляет в штат новых работников. Он также выкупает контрольную долю владения, и кинотеатр, по сути, теперь принадлежит ему, хотя Алек и соглашается еще какое-то время им управлять.
Лоис Уэйзел приезжает по три раза в неделю снимать документальный фильм о реставрации. Для этого она использует своих студентов в самых разных качествах – как электриков, звукооператоров, мальчиков на побегушках. Стивен хочет устроить торжественное открытие, почтив прошлое «Роузбада». И когда Алек узнаёт, что он хочет показать первым – двойной сеанс «Волшебника страны Оз» и «Птиц», – руки у него покрываются гусиной кожей. Но он не спорит.
В вечер открытия людей приходит столько, сколько не бывало со времен «Титаника». Местное телевидение снимает людей, которые заходят внутрь в своих лучших костюмах. Конечно, Стивен тоже здесь, из-за него и поднимается вся эта шумиха. Впрочем, Алек думает, что билеты разлетелись бы и так: люди просто пришли бы посмотреть, что получилось после реставрации. Алек и Стивен позируют для фотографов – стоят под козырьком в смокингах и пожимают руки. Стивен в Армани, купленном специально для этого случая. Алек – в том, в котором женился.
Стивен наклоняется к нему, прижимается плечом к груди.
– Ты сейчас куда?
Не дай Стивен столько денег, Алек сел бы за кассу и продавал билеты, а потом поднялся бы в проекционную. Но Стивен нанял людей, чтобы те продавали билеты и управляли проектором. Поэтому отвечает:
– Думаю, пойду смотреть фильм.
– Тогда придержи для меня место, – просит Стивен. – Я могу не попасть в зал до самых «Птиц». Мне еще нужно пообщаться с прессой.
Лоис Уэйзел ставит в зале камеру, направляет ее на зрителей и заправляет высокочувствительной пленкой для съемки в темноте. Она снимает публику в разные моменты, записывая реакцию на «Волшебника страны Оз». Это должно было стать заключением ее документального фильма – полный зал, наслаждающийся классикой двадцатого века в этом с любовью отреставрированном старом кинотеатре. Но завершается ее фильм не так, как она предполагала.
В первых кадрах, отснятых Лоис, можно увидеть Алека: он сидит в задних рядах и смотрит на экран сквозь очки, отсвечивающие синим в темноте. Кресло слева от него, у прохода, – единственное свободное место в зале. Иногда видно, что он ест попкорн. В остальное время – просто сидит и смотрит, чуть приоткрыв рот, едва ли не с благоговением на лице.
Затем в какой-то момент поворачивается в сторону, к креслу слева. К нему подсаживается женщина в голубом. Он наклоняется к ней. Они целуются – это четко видно. Никто из сидящих рядом не обращает на них внимания. «Волшебник страны Оз» подходит к концу. Мы это знаем, потому что слышно, как Джуди Гарленд[159] повторяет одни и те же слова, тихим, тоскующим голосом, говорит… Ну, вы знаете, что она говорит[160]. Это самые прекрасные слова в фильме.
Но уже в следующих кадрах в зале загорается свет и толпа окружает тело Алека, низко сползшего в своем кресле. Стивен Гринберг стоит в проходе, истошно кричит, чтобы кто-нибудь вызвал доктора. Где-то плачет ребенок. Остальные, взволнованно переговариваясь, создают низкий шелестящий гул. Но оставим этот фрагмент. Гораздо интереснее то, что произошло прямо перед ним.
Всего несколько секунд съемки Алека и его неопознанной спутницы – пара сотен кадров пленки, – но именно они сделают Лоис Уэйзел знаменитой, не говоря уже о том, сколько принесут денег. Эти кадры покажут в телешоу о необъяснимых явлениях, будут смотреть и пересматривать на собраниях людей, увлекающихся сверхъестественным. Будут изучать, описывать, опровергать, оправдывать и прославлять. Давайте взглянем на них еще раз.
Он наклоняется к ней. Она поворачивает к нему лицо и прикрывает глаза. Она очень молода и отдает ему всю себя. Алек, сняв очки, нежно берет ее за талию. О таких поцелуях люди мечтают, так целуются кинозвезды. Смотря на них, хочется, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. И все это на фоне тихого, смелого голоса Дороти, заполняющего темный кинозал. Она говорит что-то о доме. Что-то, о чем знают все.
[2003]
Марк Сэмюэльс
Белые руки
Вы, должно быть, помните Альфреда Масвелла, в котором поклонники таинственных историй узнают автора многочисленных статей на тему привидений в литературе. Он умер в безвестности чуть больше года назад.
Масвелл некоторое время преподавал в Оксфорде, но оставил университетскую обитель после научного скандала. Бывший студент (ныне журналист) так писал о нем в мемуарах, опубликованных в частном порядке:
Далее вы припомните, как эксцентричные теории Масвелла о литературе пользовались краткой, но скверной известностью в пятидесятых годах. В серии очерков в недолго просуществовавшем американском фантастическом журнале «Некрофил» он отстаивал мистические истории. Это было в то самое время, когда другие ученые и критики в отвращении отвернулись от сего жанра после пресыщения неграмотным чтивом в таких бульварных журналах, как, например, «Паранормальные рассказы». Масвелл утверждал, что антропоцентрическая проблематика реализма тормозит возможности гораздо более глубокого исследования бесконечности. Созерцание бесконечного, как он утверждал, было тем даром, что отделил человека от животного. А реализм, по его мнению, был литературой скучной и обыденной. По его утверждению, именно поиск скрытых тайн лег в основу литературы великой. Масвелл также считал, что литературное творчество, в своей высшей форме, должно разгадать тайны жизни и смерти. Последний концепт он никогда не пояснял, но намекал, что его достижение предполагает некоторые фактические изменения в структуре самой реальности. Пожалуй, было неизбежным то, что подобные убеждения привели его к увольнению из Оксфорда и репутации глупого мистика в академических кругах.