Стивен Кинг – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №2, 2018(24) (страница 9)

Когда старуха Лампасова ушла в приживалки к генеральше Путятиной, я осталась совершенно одна на чужой планете. Но как ни тяжело было мое поражение, ссылка продолжалась, на мне по-прежнему лежала обязанность жить, скрываться, играть навязанную психотехниками жалкую роль.

У меня еще оставалась мизерная рента, позволявшая кое как сводить концы с концами. Я сняла тесную каморку с видом на черный базар и с тех пор вела себя как затворница, избегала любых контактов с гомозаврами. Опасаясь вновь нарушить мнемоинструкцию, я постигала константы земной культуры, читая дешевые книги, которые за медяки брала в лавках букинистов. Это был единственный безопасный способ квазичеловеческого существования.

Что-то кардинально менялось в структуре моего мышления. Я стала все чаще задумываться о том месте, которое занимала в этой гигантской империи гомозавров. Инстинкт контактолога подсказывал, что все эти годы я была на ложном пути. Я пыталась примириться с жандармским миропорядком, тогда как мне надлежало противопоставить себя существующей действительности. Разумеется, с точки зрения ортодоксальной контактологии такая суперпозиция была запрещена. Но я больше не могла вести прежний паразитический образ жизни и теперь стремилась к поиску более гибких программ поведения.

К сожалению, у меня был узкий спектр возможностей. Путь в науку был наглухо закрыт шоковой ингемотерапией. Уровень моих профессиональных знаний опустился почти до нуля, я не могла воспроизвести по памяти даже простейший ряд некогерентных цивилизаций. Да и не нужны были гомозаврам мои знания. Голод, войны, разнообразные формы социального насилия, эпидемии, поголовная неграмотность, религиозный фанатизм – эти мощные барьеры, надо полагать, еще многие столетия будут способствовать консервации примитивного земного мира. Здесь я была бессильна. Реальной оставалась только сфера художественной деятельности. Похрустывая сухарями, я нисколько не сомневалась в том, что искусство не просто «мечта и сон», оно способно на самом тривиальном материале строить широкие концепции о смысле жизни, морали, истории. Искусство открывало простор творческой фантазии, свободно преодолевающей границы между временами, странами, культурами. Это очень вдохновляло меня. Я прекрасно понимала, что любая попытка осуществить эстетический контакт будет уникальной в истории отношений Большой Октавы и Земли. Понимала… Но дальше красочных мечтаний дело не шло.

А между тем стрелка космического хронометра отмеряла унылые годы, отравленные возраставшей дороговизной и полной бесперспективностью. Проценты, на которые я жила, едва спасали от голодной смерти. Я обносилась, ходила в лохмотьях, спала на куче старого тряпья, кишевшего отвратительными насекомыми – вечными спутниками гомозавров.

В конце тысяча восемьсот девяностого года доходный дом, где я жила, был продан, а новый владелец удвоил квартирную плату. Это было страшным ударом. Мне пришлось вторично нарушить индивидуальную мнемоинструкцию и броситься на поиски заработка.

Хотя это было непростым делом, мне неожиданно повезло. Мое тело, вылепленное психотехниками по формуле «золотого сечения», как оказалось, имело определенную эстетическую ценность. Я стала натурщицей. Правда, эта профессия издревле считалась у гомозавров предосудительной, но зато я была спасена. Возможность приобщения к миру искусства давало мне, наконец, надежду, что рано или поздно мне удастся осуществить эстетический контакт с гомозаврами и тем самым в опосредованной форме повлиять на темпы развития этого отсталого мира.

Студия Дементия Порфирьевича Поползова, где я начала позировать за полтинник в час, была довольно большой для уездного города. Дементий Порфирьевич сумел нажить солидное состояние, выполняя заказы на фамильные портреты, роспись залов и вывески доходных заведений. Гомозавры были в восторге от его полотен, на которых слепые казались зрячими, уродцы – олимпийскими богами, а костлявые старухи – девицами на выданье.

Правда, разбогатев, Поползов начал чудить. Он грубо оскорблял заказчиков, гнал всех в шею и ночами писал аляповатые картины с гусями и прачками. Его внешняя простота, фантастическое бахвальство и теория, согласно которой «поить людей для их воспитания – дешево, быстро и безопасно», привлекали к нему множество учеников. Трудно сказать, чему он их мог научить. Он и в светлые деньки смотрел на учеников как на собутыльников, а уж когда страдал запоем, так и вовсе забывал об их существовании. В такие времена по студии слонялись хмурые художники, готовые в любой момент связать полотенцами буйствующего учителя. Сам же Поползов беспричинно буянил, бил французские сервизы и зычно орал: «Ужо я вам морды распишу, маляры проклятые! Колодники, грубияны!» Но в остальном Дементий Порфирьевич был человеком обходительным и даже ласковым.

Жизнь моя понемногу налаживалась. Я стала спокойнее, похорошела и надеялась, что последнее десятилетие пройдет без волнений и рискованных контактов.

Но все произошло иначе.

К весенней капели в мастерской Поползова объявился новый ученик, некто Алешка Капустин. Сначала он был неприметен среди прочих учеников, но вскоре Дементий Порфирьевич крепко привязался к нему и почитал чуть ли не за сына. Они частенько выпивали вместе и в субботние дни ездили по ресторациям, где вели жаркие споры о живописи, колорите и прочих тонкостях. Теперь уже все знали, что Поползов считает нового ученика истинным талантом и в трудные моменты готов полностью довериться его руке. Во всяком случае, во время запоев мэтра Алешка, которого чаще звали Альфредом, дописывал незавершенные полотна учителя. Он золотил прозрачно-влажные облака, покрывал нежной зеленью кроны молодых берез и дорисовывал гусям красные шишаки. Этой невинной с виду ретушью Дементий Порфирьевич бывал очень доволен и неизменно восхищался тонким Алешкиным чувством колорита.

Незаурядные способности Алешки-Альфреда вызывали во мне некое подобие любопытства. Чуть-чуть вообразив себя провинциальной барышней, я нашла, что новый ученик весьма недурен собою. Он был высок, пружинист, носил изящную бородку а-ля Ришелье и немного картавил, что придавало его речи особую располагавшую к себе мягкость. Но, в основном, характера он был скрытного, всегда держался на некоторой дистанции, и глаза его – темные, непроницаемые – странно ускользали от прямого взгляда.

Незаметно мое любопытство перешло в новую, более осмысленную фазу. Хотя я презирала Алешку как типичного примитива, это не мешало мне видеть, что его безошибочный инстинкт художника представляет огромную ценность. А так как я все еще надеялась взять реванш за поражение в казино, Алешка в перспективе мог стать «живым оружием» в моих руках.

Это была заманчивая идея – исподволь повлиять на дремотный мир гомозавров, ограниченный узкими рамками изолированной планеты. Да, господа, я замыслила средствами искусства дать земной цивилизации новый идеал – идеал космической культуры. Мой расчет был абсолютно научен. Ведь если жалкие обломки античных скульптур смогли породить Ренессанс, то не было ничего алогичного в предположении, что мое тело, став объектом искусства и… поклонения, предстанет новым эталоном прекрасного! Возвышенные идеи Взрывающегося Тысячелетия будут сиять на полотнах талантливых живописцев, станут программировать жалкие мозги примитивов, будоражить их, звать к недостижимому…

Для этой цели мне нужен был Альфред – балагур и повеса, не знавший себе подлинной цены.

К сожалению, все мои попытки привлечь к себе внимание нового ученика ни к чему не приводили. Молодой человек с усмешкой выслушивал мои внешне наивные рассуждения о линии, технике рисунка, эффектах текстуры и освещенности. Он обращал все в шутку и не желал видеть во мне Мону Лизу эры межгалактических перелетов.

Я утратила было надежду, но счастливый случай пришел мне на помощь.

Однажды Дементий Порфирьевич попросил меня позировать для его новой композиции «Девушка с ощипанным гусем». В течение трех дней, дрожа от холода, я выдергивала перья у жирного гусака каким-то особым движением, которое живописец стремился уловить точным мазком кисти. Ничего не получалось, Поползов нервничал, курил сигары, ругался и для отвода души то и дело прикладывался к графинчику. К утру четвертого дня Дементий Порфирьевич едва держался на ногах, выкрикивал нечто нечленораздельное и в довершение всего разбил очень дорогую венецианскую вазу. Встревоженные ученики сбежались на шум и, недолго думая, спеленали Поползова полотенцами. После этого уже ничего не оставалось делать, как отвезти Дементия Порфирьевича домой, где под присмотром врача и сиделки он мог бы прийти в разум.

В самом происшествии не было ничего необычного. Хуже было другое – в приступе белой горячки Дементий Порфирьевич изуродовал незаконченную картину. Изрезанную бритвой «Девушку с ощипанным гусем» нашли в печной трубе. Ученики неприлично острили на этот счет. Один только Альфред отнесся к делу с полной серьезностью и тут же взялся за реставрацию холста. Он сшил изуродованное полотнище, закрыл трещины и, восхитившись оригинальностью композиции, решил слегка поправить неуверенную руку учителя.

Тогда-то Капустину впервые пришлось обратиться ко мне с просьбой. Заикаясь и краснея, он пожелал видеть меня в студии утром следующего дня, пообещав удвоить плату. Я с радостью согласилась и в тревожном ожидании первого сеанса купила на базаре отменного «хлебного гусака» взамен прежнего, успевшего протухнуть.