Стивен Кинг – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №2, 2018(24) (страница 11)

И Алешка вернулся…

В ту ночь падало много звезд. Он пришел незадолго до рассвета, бледный, пьяный, в грязном фраке. Я не узнала его, так переменился его прежде благородный облик. Он схватил меня за шею и, нервически дергая синим подбитым глазом, захрипел: «Все кончилось, Люлю! Гадина, уродливая бескостная тварь! Ты все испортила, разрушила мою игру! У Модеста новый любимчик, грязный пачкун Нечаев. Не я, а какой-то Нечаев! Эта бездарность поедет в Италию мазать кошечек и рыбные лавки. Он будет глотать устриц и слушать пение кастратов. А все ты, жаба зеленая! Не могла приласкать старичка, пожалеть, чмокнуть в темечко ради моего будущего!..»

Я оттолкнула Алешку и, когда он сочно приложился головой о шкап, спокойно спросила: «Ты, верно, бредишь? Чем твой Нечаев сумел обворожить Модеста? Подкупил? Да ведь Ванюшка гол, как сокол!»

Алешка замотал головой и взвыл, багровея: «Чем подкупил! Он обещал Лихоглядову изыскать тот самый кнут, которым высекли одну унтер-офицершу. Дешево отделался, каналья!»

Я искренне возмутилась: «Какая низость! Променять меня на какую-то унтер-офицершу! Он об этом пожалеет!»

Тут сердце мое дрогнуло от жалости к Алешке. Я подняла его, отряхнула, дала понюхать нашатырь. А он только махнул рукой и грустно процедил: «Избил бы тебя до полусмерти, да разве такая, как ты, поймет? Линия, колорит, напряжение универсума – вот что тебя волнует. Не женщина ты, а черт знает что. Андроид!» Он гулко стукнул себя кулаком в грудь и, издевательски поклонившись, вздохнул: «Прощай!»

Я окаменела. Мне казалась невероятной мысль, что я никогда больше не увижу Альфреда, и моя земная жизнь утратит последнюю разумную цель. Но оказалось, что Алешка не собирался уходить так просто. Он пьяно потолкался в дверь, а потом жалобно попросил рассолу. Я подала ему кружку зеленоватой, остро пахнувшей жижи. Он с жадностью выпил и, утершись кружевным платком, зарыдал.

Иллюзия рассеялась. Я будто прозрела. Моя попытка использовать талант Алешки с целью улучшения земной культуры окончилась провалом. Прорыв в сферу чужой духовности противоречил исторической логике, законам филогенеза, природе творческого инстинкта. Я поняла, что цивилизации, стоявшие на разных ступенях развития, разделенные космическим пространством, не могли раствориться друг в друге даже в сознании очень талантливого художника. Для этого нужно время и искреннее стремление выйти за пределы эстетического отчуждения. Но этой-то искренности в Алешке не было ни на грош. Он был ироническим игроком, жалким в своей хищной, аморальной субъективности. Он не мог стать истинно маргинальной личностью – проводником нового эстетического отношения к высшей космической действительности.

В ту звездную ночь я пришла к твердому решению – Алешка должен навсегда исчезнуть из моей жизни. Что ему было нужно? Лишь жалкая подачка Модеста Петровича, возможность погони за призраком славы, мнимая свобода… Я решила возвратить ему все то, что казалось безвозвратно потерянным. Я сказала ему: «Тебе нужны деньги? Ты их получишь». Он молча допил рассол, а потом расхохотался: «Сунешь трешку на извозчика? Покорнейше благодарю, в милостыне не нуждаюсь!»

В его смехе было что-то гадкое, издевательское. Я похолодела от обиды, но сдержалась, потому что отступить уже было невозможно. Я накинула шаль и взяла Алешку за теплую дрожавшую руку. «Едем, милый, – сказала я ему, нежно заглядывая в глаза. – Ты ведь хочешь этого, и я сделаю это для тебя. Уверена, что Модест переменит свое решение. Тотчас переменит, когда увидит меня. Мне бы только поговорить с ним по душам, ласково…» Алешка встрепенулся и с такой силой сжал мне руку, что хрустнули кости: «Унизить меня хочешь, – простонал он. – Не нуждаюсь я в твоей жертве. Сгину, а не приму!»

Он начал яростно ругаться на жаргоне бродяг-гомозавров, рвал на себе манишку, обливался пьяной слезой и, ползая на коленях, вымаливал у меня прощения за горе, которое причинил мне. Его покаяние было недолгим. Не прошло и четверти часа, как он притих, приосанился и, расправив фрачный пластрон, повез меня к Модесту Петровичу.

Мы расстались недалеко от особняка Лихоглядова. Алешка укатил в предрассветный туман, а я осталась одна на пустынной улице. Мне было холодно, страшно, и я чувствовала в душе своей ужасную пустоту, как в то утро, когда нас сбросили с орбиты. Отныне я обречена была жить игрушкой в руках богатого гомозавра, жить только затем, чтобы спасти от гибели вертопраха, пустого человека, подарившего мне миг горького счастья…

Дальнейшее не так интересно. Подобные жизненные истории изложены во множестве бульварных романов. Контактолог Леймюнкери не стала исключением из правил в мире, где утвержден примат дельца, жандарма и духовника. Прожив у Модеста Петровича не более года, я была выброшена на улицу без средств к существованию. Конечно, он поступил жестоко, но я ни в чем не винила бывшего обожателя – таковы были законы в рамках нравственной системы, к которой он принадлежал. К тому же, я не обладала бицепсами циркачки и, по-видимому, утратила часть защитных подпрограмм личности, которые могли бы спасти меня от падения.

Возможно, когда-нибудь наша наука сумеет создать полную математическую модель земной цивилизации. Модель с логической стройностью объяснит, как в этой системе возникают явления жандармского типа, за которыми следуют затухающие волны скудомыслия, псевдоидеалы, псевдооценки, вакханалия «добра и зла». Но какую радость это знание принесет мне? Какую компенсацию? За годы ссылки что-то во мне окончательно надломилось, обесценилось. Мое фальшивое «я» стало неуправляемым, болезненным. Мои попытки выйти из этого состояния ни к чему не приводили… И тогда я решила выйти из игры. Тихо, незаметно…

Это случилось часа два назад. Когда купчик Карасев захрапел, я взобралась на подоконник третьего этажа меблированных комнат, открыла окно и с облегчением посмотрела вниз, на грязную мостовую. Покачиваясь, я ощущала удивительную легкость во всем теле. Я была свободна, горда, независима… Миг падения казался избавлением от рабства чужого тела, чужих мыслей и страстей. Я послала прощальный поцелуй ночному городу и… заледенела.

Это был очередной фокус психотехников. Безотказно сработала программа биозащиты, и шаг, казавшийся таким легким, стал невозможным. Я не могла погибнуть по собственной воле, это противоречило мнемоинструкции.

Я застонала от бессильной злости, отчаяния. Теряя силы, я продолжала биться о синее стекло ночного воздуха, и вдруг произошло скромное, явно запланированное чудо! Откуда-то с заоблачной высоты пролился дождь холодных искрящихся звуков. Мне показалось, что в небе ярко вспыхнули маяки Фоногоры. Господа, как же ужасно было пробуждение контактолога Леймюнкери на подоконнике третьего этажа, в прокуренной комнатке, где на атласном диване спал красномордый детина. Отвратительная картина! Мнемоинструкция сработала четко – не осталось сомнений, что ссылка закончена, моя земная мука подошла к концу.

На прощанье я вылила остатки шампанского в хромовые сапоги Карасева, расфасовала сыр в карманы его сюртука и украсила бисквитный торт гаванскими сигарами. Смеясь, я выбежала из номера и, воспользовавшись черным ходом, оказалась на улице. Я бежала, как сумасшедшая, желая только одного: поскорее покинуть эту тихую планетку, подслеповатую звезду, мир, где все было не подлинным – любовь, честь, верность…

И вот я здесь, на свободе. Какое счастье!.. Точнее, какое унижение. Теперь я вижу, что стала жертвой двойного обмана. Гарантия, мнемоинструкция, равенство шансов… Приманка для дурачков. Судя по вашим респектабельным маскам и манерам, не скажешь, что в этой трижды проклятой ссылке вам приходилось ползать на четвереньках. Понятно, откуда в вас такая спесь. Вам кажется, что ваши роли заслуженны и сыграны на славу. Очень скоро вы убедитесь, что существуют вещи, которые при всем желании невозможно скрыть. Все мы обросли грязью, отвратительной коростой. Не так ли, мадам Ирнолайя? Не так ли, дорогой кэп?

С этими словами Леймюнкери взобралась на стол и, сбросив грязные туфельки, начала тихо смеяться.

– Да уж, – цинично заявила Ирнолайя, – для вас это, видно, была азартная игра, сударыня. Таскались по кабакам, живали-с содержанкой. Постыдились на нас всю эту требуху вываливать.

Леймюнкери вытянула губы трубочкой и, передразнивая актрису, повторила:

– Требуха… Думаете, не понимаю, к чему подобное моралите? Вы правды убоялись! Привыкли к земному псевдоприсутствию, а тут вдруг ненароком что-нибудь вскроется из мизансцен вашей жизни. Ну и жмитесь по углам. А я ничего не боюсь. Не я сочинила этот гаденький спектакль, и не мне отвечать за поступки девицы Люлю. Капитан, я ведь имею право так думать?

– Разумеется, детка, – невнятно пробормотал Шперк, потирая шершавый подбородок. – Думать в нашем положении… мм… не возбраняется.

– Дипломат, – фыркнула Леймюнкери, пудрясь облезлой кроличьей лапкой. – Здорово вас напугали бабьи колючки.

Федор Исидорович неопределенно махнул рукой и на всякий случай подмигнул контактологу, мол: «Сочувствую вам, голубушка». Откровения куколки задели его самолюбие. Он понимал, что монолог девицы с побитым лицом носил отнюдь не развлекательный характер. Фейерверк мнимых откровений не имел ничего общего ни с исповедью, ни с покаянием. Шперк назвал бы это разоблачением. А это уже было крайне опасно. За годы ссылки его ничего не страшило больше мысли о том, что нелепый случай может разоблачить фальшь его благообразной маски. Он цеплялся за нее, как за последнее прибежище, в надежде, что его дух соткан из приличного иррационального материала и не подвержен порче. С этой высокой точки самомнения ему было удобно оправдывать свои бессознательные грехи и клеймить позором «жалкую модель гомозавра-философа». В этом было даже что-то привлекательное: время от времени принимать гамлетовские позы и говорить о совести, морали, поиске высшего смысла… Теперь такая линия поведения становилась бессмысленной. Своим рассказом контактолог дала понять, что прекрасно знает о том, как много мелких пакостей совершили они здесь, на Земле, без тени сожаления, только потому, что надо было выжить – выжить и вернуться.