Стивен Кинг – Лавка дурных снов (страница 34)
Ну… переключай меня на «шампусик».
Трепотня – дешевня, молчание многого стоит, друзья…
Так о чем это я?
Двадцать девять трупов за поход, среди них одна баба,
Титьки у нее были шикарные, да и попа – что надо!
Мы ее обнаружили мертвой – вот те раз!
Поутру, средь холодных углей, у костра, что давненько погас,
Ни ушиба на ней, на лице – ни ожога,
Видать, на стылое пепелище зашла, не рассуждая долго,
Трещала всю дорогу, а погибла без единого звука,
Что за судьба человеческая, не судьба, а чертова сука!
Не согласен? Тогда хрен и тебе, и твоей мамочке хрен бы приделать,
Впрочем, с хреном она бы стала мужиком, а не девой…
А та, кажется, была антропологом, все об этом твердила,
Но на ученого совершенно не походила,
Когда мы ее из кострища вынимали, так скажем,
Щеки в золе, и глаза – не белки – серые, в саже,
А больше на ней не нашли никаких повреждений,
Дорранс инсульт констатировал – такое лекаря утверждение…
Бога ради, подлей-ка еще мне чуть виски из уважения,
Без этого проклятого виски
Временами кажется, что и смерть где-то близко!
Джунгли несли нам потери день за днем.
Карсон погиб от сучка, что пронзил ему сапог.
Нога притом так распухла, что,
Только разрезав кожу, мы снять ему обувь сумели,
Но к тому часу пальцы его ноги почернели,
Как в кострище угли, как кальмара чернила, —
наверное, у Мэннинга такая же черная кровь текла в жилах,
А вот Рестона с Полги какие-то мохнатые пауки укусили,
Причем каждый паук был что с твой кулак – не меньше никак.
Акермана ужалила змеюка-злодейка,
Что свисала прям с дерева, как с шеи бабы меховая горжетка,
И яд свой впрыснула ему в тот же миг.
Вы хотите узнать, что наш друг перенес?
Он от боли своей же рукой вырвал собственный нос,
Словно персик переспелый, прогнивший, заливаясь, в крови,
Те, кто рядом стоял, едва это зрелище перенесли,
Хочешь – плачь, хочешь – смейся, хоть ржи до упада,
Вот судьба-то у парня! Ну хватит, ну ладно…
Мир наш не такой уж и грустный – ни больше ни меньше,
Хотя психам тут, конечно, намного легче. Поверь.
Так о чем я теперь?
Хавьер с мосточка деревянного вдруг грохнулся, и вот
Мы достали его из воды, а тот уж и дышать не мог.
Тут Дорранс наш испанца искусственным дыханьем было прокачал,
Но высосал из легких бедолаги он пиявку
Размером с помидор тепличный, самый крупный с прилавка.
Та оземь хлопнулась как пробка из бутылки,
Забрызгав их кровищей, как винищем (мы, алкаши – такие,
Взгляни-ка на меня, что пьем, тем и живем).
Когда испанец отошел в бреду, сказал тут Мэннинг,
Что Хавьеру пиявки выжрали мозги. А мне наплевать.
Я помню лишь, что у него глаза не закрывались,
А целый час, как он уж околел, все вздувались и сдувались —
И вправду кто-то жрал его прям изнутри, клянусь я, чтоб мне сдохнуть!
Вокруг без перерыва орали попугаи на мартышек,
А те на попугаев, друг друга не слыша, задирая бошки вверх на небо,
Что скрылось за проклятою зелёнкой. Его и видно-то не было.
В стакане что – вискарь или моча?
Одна из этих гнид, так, между прочим, впиявилась в штаны к французу —
Я говорил уже? Ты ж знаешь, что она жрала на ужин?
А следом уж сам Дорранс отдал богу душу,
Когда мы запилили вверх по склону, но все пока еще мы пребывали в джунглях,
Свалился в пропасть, и услышали мы хруст. Сломал себе он шею.