Стивен Кинг – Книга ужасов (страница 28)

Мы были с ней на разных волнах.

– Это потому, что у нее кожура слишком тонкая.

– Вы можете взять из сада все, что вам понравится, – сказала Джина. – Но мы не совсем это имели в виду. Мы думали, вам захочется взять что-то из дома.

– Например, ее кресло, – добавил я, стараясь казаться услужливым. – Хотите, мы его вам принесем?

Укуси миссис Тепович незрелый лимон, и то ее лицо так не скривилось бы.

– Эту рухлядь? Что я буду с ней делать? – она решительно замотала головой. – Нет. Его нужно вытащить и сжечь. У меня самой такого старья навалом, зачем мне чужое?

Мы побыли у нее еще немного, было тяжело уходить. Гораздо тяжелее для нас, чем для нее. В отличие от тех стариков, которые хватают вас за руку, чтобы задержать еще хоть ненадолго, она не имела ничего против нашего ухода. Мне кажется, причина в том, что здесь всегда были дела, которые нужно закончить.

– Я не знаю, чем вы собираетесь тут заниматься, – сказала она, явно обращаясь именно ко мне, – но не суйте нос в места, которые находятся далеко от дороги. Эти наркоманы превратили округу в такую свалку, говорят, они все время здесь ошиваются.

Вечер наступал совсем не так, как в других местах, например, дома; он словно поднимался от земли, заполняя леса и придорожные канавы. Я уже забыл, как это бывает. Забыл, как ночь выползает из-за курятника, из-за амбара, выныривает из лужи, проникает внутрь вросшей в землю хижины, приспособленной для свиней, встает во всей красе из многолетнего забытья. Кажется, что ночь присутствует здесь всегда. Она просто ненадолго прячется, а потом снова пускается во все тяжкие.

Я не помню, чтобы когда-либо мне было так же хорошо, как здесь ночью, когда рядом кто-то есть. Мы сидели на крыльце, прихватив тарелки с ужином, приготовленным на скорую руку из остатков еды в холодильнике и того, что удалось найти в огороде, и ждали прихода темноты.

Когда она наступила, Джина осторожно начала разговор:

– Помнишь, что сказала миссис Тепович… про то, чтобы мы больше ничего не планировали на выходные. Она имела в виду Шай? Вряд ли что-то другое… Может, она где-то здесь? Тебе не кажется, Дилан?

– Мне не может это не казаться, раз я сюда приехал, – ответил я. – Но делать что-то я не собираюсь. Да и поздно.

В принципе, мы пытались. Находили очередного наркомана, выжимали из него все, что он знал – как правило, он не знал ничего, – и заставляли показать того, кто мог знать.

– Ладно, – сказала она, переждав, пока уляжется злость. Та все время в нас жила, потому что мы не нашли виновника, – но если получится, ты все сделаешь правильно? Тебе ведь каждый день приходится это делать.

– Да, но все дело в числе, а не в умении. И в стрелках на вышках, когда преступников выводят погулять во двор.

Она посмотрела на меня и улыбнулась, так скупо и печально, что детские ямочки на ее щеках превратились в глубокие складки. Ее волосы были так же легки, как и в те годы, когда мы проводили с ней летние каникулы; правда, кажется, теперь она что-то подкладывала в пучок для объема. Лицо стало тоньше, а щеки опали. Когда-то они были пухлыми, и Джина стала первой девочкой, которую я поцеловал невинным поцелуем кузена, который понятия не имеет, чем все это может закончиться.

Теперь ее взгляд был далеко не детским; она жаждала мести, хотела, чтобы мир стал еще более беззаконным, чем сейчас, чтобы я собрал свою личную армию и вернулся сюда. Мы бы прочесали все это место и нашли.

Шай была одной из тех, о ком пишут на первых полосах газет, если хоть какие-то подробности об их исчезновении попадаются на глаза редакторам новостей: «ПРОПАВШУЮ ДЕВУШКУ ВИДЕЛИ В ПОНЕДЕЛЬНИК НОЧЬЮ. СЕМЬЯ ПРОПАВШЕЙ СТУДЕНТКИ КОЛЛЕДЖА ВЫСТУПИЛА С ТРОГАТЕЛЬНЫМ ЗАЯВЛЕНИЕМ». Это продолжается до тех пор, пока кому-то из поисковой группы не повезет, или собака какого-нибудь бегуна трусцой не остановится у кучи выброшенных на берег водорослей и не станет лаять так, что ее не остановить.

Но мы даже этого были лишены. Шай так и не нашли. Это была самая милая девушка из тех, кого мне доводилось встречать. Она и в девятнадцать лет регулярно навещала бабушку и, словно Красная Шапочка, верила в то, что все волки ушли. Единственно, что удалось обнаружить – окровавленный лоскут ее блузки, зацепившийся за ветку в полумиле от дома, где родилась наша мама. Ее останки, как я подозревал, скорее всего покоились на дне шахты, были утоплены в трясине или зарыты в такой чаще, что теперь уже не оставалось ни единого шанса их найти.

Участие в трех поисковых операциях подорвало мою веру в человеческую порядочность, а работа в Департаменте наказаний не оставила никаких иллюзий по этому поводу.

В деле Шай я всегда подозревал худшее – потому что очень хорошо знал, на что способны люди, даже очень хорошие мальчики, даже я сам.

Обойдя с фотоальбомом всю округу и обзвонив всех сокурсников, в тот первый вечер мы почти ничего не узнали. Джина легла спать пораньше. Я остался наедине с ночью и, сидя в бабушкином кресле, вслушивался в нее до тех пор, пока мне стало чего-то не хватать. Я встал и вошел в ночь.

Тогда в этой глуши не было кабельного телевидения, и бабушка не завела себе спутниковую тарелку, а обходилась допотопной антенной, прикрепленной к одной из стен дома. При ветре мачта всегда скрипела, как флюгер, которому мешают выполнять свое предназначение, это завывание было слышно и в доме, в ветреные ночи под него было почти невозможно уснуть. Я использовал мачту как лестницу, чтобы забраться на крышу и вскарабкаться по черепице на самый конек.

Как и сейчас, я видел вдали огоньки, сентябрьский ветер гнул деревья, было видно лампу на далеком соседском крыльце и автомобильные фары на дороге. Но вокруг, несмотря на луну и россыпь звезд на небе, была самая темная ночь из тех, что я когда-либо пережил.

Я слушал ее и открывал для себя.

Я почти не помнил тех долгих летних каникул, которые мы здесь проводили. Сколько они длились – две недели, три, месяц. Когда сюда съезжались все мои двоюродные братья и сестры, мы спали в одной комнате вчетвером или впятером. Бабушка укладывала нас и рассказывала на ночь какие-то истории: иногда про животных, иногда про индейцев, иногда про мальчиков и девочек, таких же, как и мы.

Я ни одной из них не помню.

Только одну бабушка рассказывала снова и снова, и она застряла у меня в памяти. Остальные были пересказом давно известных сказок, ничего особо выдающегося. Я знал, что животные не разговаривают, хорошие индейцы настолько непохожи на меня, что я не мог себя представить в их роли, я не боялся, что плохие индейцы придут и заберут меня в плен, не только меня, но и остальных мальчиков и девочек. Какое нам было до них дело, если каждый день мы переживали собственные приключения.

Но истории про Лесного Странника… они сильно отличались от всех остальных.

Это я его так называю, – говорила Эвви, – так называла его и моя бабушка. Он такой большой и старый, что у него нет имени. Как у дождя. Ведь дождь не знает, что он дождь. Он просто падает, и всё.

Она рассказывала, что он постоянно передвигается из одной части страны в другую. И никогда не спит, правда, случается, что он ложится в лесу или в поле и отдыхает. Он огромный, говорила она, такой высокий, что облака иногда застревают у него в волосах, – когда вы замечаете, как быстро бегут по небу облака, это значит, что он рядом. Но он может быть и очень маленьким, забраться в желудь и напомнить тому, что пора прорасти.

Его нельзя увидеть, даже если смотреть каждый день тысячу лет, но иногда можно заметить признаки его присутствия. Когда во время засухи в полях поднимаются тучи пыли, это Лесной Странник дышит на них, он смотрит, достаточно ли они высохли, чтобы посылать дождь. А еще в лесу, в его доме, когда деревья гнутся в противоположную от ветра сторону.

Его нельзя увидеть, но можно почувствовать, как глубоко-глубоко в вашей душе он перебирает сердечные струны. Днем такое вряд ли случается, не потому, что его нет рядом; просто если ты правильный и хороший человек, ты слишком занят, пока солнце стоит над горизонтом. Ты занят работой, учебой или просто ходишь в гости, играешь, бегаешь по лесу и развлекаешься. А вот ночью все по-другому. Ночь наступает, когда устает тело. Ночь – для того, чтобы ты почувствовал все остальное.

А что делает Лесной Странник? – спрашивали мы бабушку. – Зачем он живет?

Он любит все, что растет, и ненавидит, когда это уничтожают. А еще можно сказать, что он воздает всем по заслугам, – говорила она нам, – и следит, чтобы люди не были такими забывчивыми и самовлюбленными.

А что будет с теми, кто его не слушается? – обязательно спрашивал кто-нибудь из нас.

С ним произойдут ужасные вещи, – отвечала она, – просто ужасные. Нам было этого недостаточно, мы умоляли рассказать еще, но она всегда говорила, что мы слишком маленькие, и обещала вернуться к этому, когда мы станем постарше. Но так и не исполнила обещание.

Ты ведь рассказываешь нам о боге, правда? – как-то спросил один из моих двоюродных братьев.

На этот вопрос бабушка тоже не ответила, во всяком случае, так, чтобы мы поняли. Я до сих пор помню ее взгляд, в котором не читалось ни «да», ни «нет», и уверенность в том, что рано или поздно каждый из нас найдет ответ на этот вопрос или не найдет никогда.