Стивен Кинг – Книга ужасов (страница 30)
– Но, если тебе повезет, сможешь выйти на правильного человечка, – продолжил Рэй. – Уж он-то тебе расскажет о том, что известно ему одному.
Ветер шелестел листьями и покачивал птичьи домики из тыкв.
– А еще он знает, как найти про́клятое место.
Это уж было совсем неожиданно.
– Кем проклятое?
Неуверенность и задумчивость на его лице были первыми настоящими эмоциями, которые он проявил, заявившись к нам.
– Это какие-то силы, не знаю… Они не имеют отношения к правительству… Что-то высшее, – Рэй откинул голову, выставил вперед костистый подбородок с черной бородой и посмотрел на небо. – Скажем, есть в лесу такое место, куда никто не может попасть случайно. Оно небольшое, и не сказать, чтобы спрятано. Было дело, ребята из полицейского участка туда пошли, а парень исчез. На расстоянии пяти-шести метров взял и как сквозь землю провалился. То же самое случилось с парнями в пиджаках из отдела по борьбе с наркотиками. Они просто прошли мимо этого места, будто его там и не было.
Он явно имел в виду что-то важное, но я не понимал, что именно. Может, и сам Рэй не понимал. Говорят, если долго проработать в тюрьме, можно столкнуться с чем-то странным, что почти невозможно описать словами. Я сам с подобным не сталкивался, но много слышал. Может, Рэй тоже слышал, и искал того… кто знал наверняка.
– Я не представляю, как по-другому его назвать, – сказал он. – Оно проклятое, вот и все.
– Для человека, который мало слышал, ты слишком хорошо осведомлен.
Его взгляд вернулся с неба на землю, а лицо снова стало напоминать маску.
– Наверное, я просто слышу немного больше, чем нужно, – он сделал несколько шагов в направлении тетиного дома. – Будь осторожен, Дилан.
А еще мне очень жаль, что Эвви умерла.
– Постой, Рэй. Глупый вопрос, но… Твоя тетя Поли, твоя бабушка, твоя мама, кто-нибудь… рассказывали тебе в детстве сказки про Лесного Странника?
Он покачал головой:
– Нет. Мне рассказывали только про лесных дятлов, – он сделал несколько шагов и снова остановился, будто вспомнил то, о чем не вспоминал уже лет двадцать. – Теперь, когда ты сказал, я вспомнил, что тетя Пол рассказывала про кого-то, кого она называла «Старик – Ореховые кости», высокого, как облака, и маленького, как орешек. Полная ерунда. Сам знаешь, чего только не навыдумывают эти старухи.
– Точно.
Было видно, что он пытается собрать воедино осколки воспоминаний.
– Но больше всего нас пугала история из ее детства. Она клялась, что видела это собственными глазами. Как-то компания контрабандистов напилась спирта, который они перевозили, и устроила пожар. Сгорело несколько акров леса, поля и пара домов. Контрабандистов нашли в лесу, кто-то вынул из них все кости и воткнул вместо них ореховые прутья… сделал вроде как чучела. После этого его и прозвали Старик – Ореховые кости. Всегда думал, что она просто хотела нас напугать, заставить не отлынивать от работы.
– Мне тоже так казалось, – сказал я.
Он засмеялся.
– Коровы ведь не могут ждать. Их нужно доить каждое утро, – его лицо стало серьезным, а огромная рука потянулась к бороде и почесала ее. – С чего это ты меня об этом спросил?
Я махнул рукой в сторону дома:
– Знаешь, как бывает, дотронешься до чего-нибудь и сразу вспоминаешь.
Позже я все время возвращался к тому моменту, когда мы с Джиной вошли в дом и стояли у бабушкиного кресла. Она и вправду словно дочитала книжку и спокойно решила: этот день хорош, чтобы умереть. Она была очень привязана ко всем нам, ее внукам и правнукам, хоть мы и разлетелись кто куда из дома. Она знала, что скоро у меня отпуск, знала, что он совпадает с отпуском Джины.
Мы же были ее любимчиками. Даже миссис Тепович это знала.
Это натолкнуло меня на мысль, что бабушка рассчитала – именно мы с Джиной первыми окажемся в ее доме. Ей явно не хотелось, чтобы нас опередила мама, да и отец тоже. Некоторые вещи очень жестоки, и неважно, что делаются они из любви.
Может, ей казалось, что именно мы сможем всё понять и принять. Мы же были ее любимчиками. Хоть мама, все наши дяди и тети выросли здесь, они слишком долго жили вдали от этих лесов, в отличие от нас, ее внуков.
В этот субботний вечер мы чувствовали себя удивительно спокойно, даже находясь в разных частях дома. Я рылся в кладовой, разглядывая последние заготовки, которые она сделала, и обнаружил кувшин из мейсоновского фарфора, наполненный монетами. Вдруг раздался истошный крик. Я решил, что Джина наткнулась на мертвого енота или гнездо с высохшими бельчатами, или что там еще можно обнаружить на сельских чердаках.
Но когда она зашла за мной, ее лицо было бледным, а голос таким тихим, что я едва разобрал слова.
– Шай, – твердила она чуть слышно, – Шай, – каждый звук давался ей с трудом, взгляд блуждал. – Шай.
Я не верил, пока карабкался по складной лестнице на чердак, не верил, когда шел по скрипучим доскам, продираясь в полутьме сквозь вековую пыльную паутину. Но, простояв минут пять – или двадцать – на коленях, поверил, хоть это и было невероятно.
Свет падал из маленьких треугольных окошек у самого конька крыши. Через небольшие зарешеченные отдушины на чердак проникал свежий воздух. А между баком с нагревателем и стопкой картонных ящиков, на детской кроватке, лежало тело моей сестры, закрытое по грудь простыней.
Простыня не казалась пыльной и выгоревшей. Она была чистой и белой, словно ее недавно стирали. Восемь лет Эвви стирала простыни своей мертвой внучки. Это никак не укладывалось у меня ни в голове, ни в сердце.
Понемногу я начал понимать: мы не должны были ее узнать, ведь прошло восемь лет с тех пор, как она умерла. В лучшем случае она должна была превратиться в мумию. В худшем – в кучку костей, завернутых в лохмотья, с облаком шелковых светлых волос. Она выглядела очень худенькой, а когда я коснулся рукой ее щеки, кожа оказалась мягкой и податливой, как свежезамешанная глина. Мне даже показалось, что она вот-вот откроет глаза.
Ей было девятнадцать, когда она умерла, и осталось девятнадцать сейчас. Последние восемь лет ей было девятнадцать, но тело не разложилось. Она лежала на постели из трав; всё тело было обложено травами. Ветки и связки сухих цветов виднелись в каждой складочке простыни, саваном окутывавшей ее тело. Их острый и пряный запах пьянил.
– Как думаешь, это бабушка сделала? – Джина стояла у меня за спиной. – То есть не это… Она ее убила? Может, не нарочно, просто случайно, а потом не могла нам признаться?
– Сейчас я и сам не знаю, что думать.
Я убрал часть хлама вокруг, чтобы было больше света. Кожа Шай была белой, как фарфор, но тусклой и лишенной жизни. На дальней от меня щеке виднелось несколько синеватых линий, похожих на незажившие царапины. Аккуратно, словно боясь поранить, я повернул ей голову, прощупал шею и затылок. Там не было открытых ран. Кожа на шее тоже была белой, но в каких-то пятнах и разводах, словно мрамор.
– Сделай мне одолжение, – сказал я Джине, – проверь остальное.
Джина выпучила глаза:
– Я? Почему я? Кто из нас толстокожий тюремный охранник?
Именно в этот момент до меня дошло, что всё происходит на самом деле; именно тогда, в самый неподходящий момент, глупые мысли приходят в голову.
– Она моя сестра, которая так и осталась юной, – сказал я вместо этого. – Мне не следует… Она бы этого не захотела.
Джина подошла ближе, я уступил ей место и повернулся к ним спиной, слушая шелест простыни и потрескиванье сухой травы. Я рассматривал чердак и обнаружил пару мышеловок, одна из которых была с приманкой, другая уже захлопнулась; наверное, здесь были и другие. Их тоже расставила бабушка. Она не хотела, чтобы рядом с Шай бегали мыши.
– Она… – голос Джины дрожал, – ее спина и задняя часть ног сплошь темно-фиолетовые.
Это просто кровь стекла. Так бывает. По крайней мере, теперь мы знаем, что она умерла не от кровопотери. И то хорошо.
– Что мне искать, Дилан?
– Повреждения, раны. От чего она умерла?
– Здесь есть довольно глубокий порез на бедре. Все ноги исцарапаны. И живот. А эти полосы на животе… не знаю, может, следы от веревки?
Во мне всё сжалось:
– Ее изнасиловали? Проверь интимные места.
– По-моему, там все в порядке.
– Хорошо, прикрой ее, пожалуйста.
Я осмотрел руки и кончики пальцев Шай. Некоторые ногти были сломаны, под другими осталась грязь. Одна ступня была чистой, на второй виднелись грязные разводы, как будто в последние минуты своей жизни она оказалась без одной туфли. Бабушка явно старалась ее отмыть, но получилось не слишком тщательно; может, потому, что она плохо видела.
Я вернулся к ее шее. Соедини точки, и получишь линии. Будь ее кожа не такой бледной, все бы выглядело гораздо хуже, как синевато-багровые синяки. – Мне кажется, ее задушили, – сказал я Джине, – причем сжимали не только шею, а все тело. Кто-то сжимал и душил ее, как питон, пока она не перестала дышать.
Мы накрыли тело простыней, чтобы защитить от пыли, и она как будто снова погрузилась в свой длинный странный сон.
– Что ты хочешь сделать? – спросила Джина, и я ничего не ответил.
– Давай сами ее похороним здесь. Пусть это будет нашей тайной. Никто не узнает. Так будет лучше.