Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 20)
Я осознаю, что починенное мной ружье для подводной охоты – весьма непрочное приспособление для поимки дорад. Обычно ныряльщик, вытаскивая рыбу, подтягивает к себе стрелу подводного ружья. Я должен пробивать рыбу гарпуном, чтобы на ружье действовала сила сжатия, а не натяжения. Когда я буду доставать рыбу из воды, то на стрелу также будет воздействовать значительная изгибающая нагрузка. Но все же мой новый гарпун кажется достаточно прочным, и я готов его испытать. Секретом успеха должны стать терпение и физическая сила. Раньше сила удара заключалась в эластичной веревке, теперь импровизированный гарпун надо метать мгновенно, вложив всю силу мускулов, чтобы проткнуть толстую дораду.
Я опираюсь левым локтем на верхний надувной круг плота, чтобы как следует прицелиться, легонько сжимаю стрелу ружья между пальцами. Высоко поднимаю рукоятку и правой рукой прижимаю ее к щеке. Поза напряженная и устойчивая, я жду, когда можно будет нанести точный удар. Я могу смотреть вниз вдоль рукоятки, а отклоняясь вперед и назад, определять узкую зону обстрела. На поверхности воды можно начертить воображаемый круг примерно тридцать сантиметров в диаметре, и сюда я могу бить, не сдвигая локтя, на который опираюсь, с борта плота. Если у меня не будет хорошей опоры, то мой выстрел закончится ничем. Дальность полета гарпуна сократилась примерно до метра с небольшим. Я должен ждать, пока рыба не проплывет прямо подо мной, чтобы она оказалась в зоне обстрела, а проблема преломления солнечных лучей на поверхности воды (из-за чего кажется, что рыба находится там, где ее нет) не будет минимизирована. Эта проблема увеличивается, если смотреть на воду не под прямым углом. При ударе нужно увеличить дальность и вложить в него как можно больше силы. Я делаю бросок рукой и как можно более сильный выпад всем телом, стараясь следовать за целью. Удар должен быть мгновенным, так как рыба очень быстра и проворна, но он также должен быть идеально выверенным. Если я подниму левую, опорную руку от плота, то он будет безнадежным. Я смотрю, как рыбы плавают повсюду, но должен ждать, пока одна из них не окажется в моей зоне обстрела. Сохраняю неподвижность в течение нескольких минут, которые сейчас кажутся часами. Я физически ощущаю, как превращаюсь в древнюю бронзовую статую лучника без лука.
Толчки «собачек» становятся преимуществом. Я глубоко вдавливаю в днище колени, прямо под стрелой, приманивая их. Тук! И проскальзывает тело, далековато, по правому борту. Тук! Далековато, по левому борту. Идите к центру! Сделайте это! Плеск! Удар! Веревка с силой натягивается, вода бурлит, появляется облачко крови. Рыба в воздухе. ОГРОМНАЯ! Кровь льет ручьем. Ого! Когда рыба скользит ко мне по гарпуну, кажется, что меня бьют веслом. Не дай ей уйти, держи ее, быстро! Яростные шлепки, льется кровь. Следи за концом гарпуна, за концом, дурак! Рыбу на пол, навалиться на нее, сию минуту! Большое тело с булавовидной головой секунду смирно лежит под моим коленом, когда я прижимаю ее всем своим телом. Она шевелит жабрами в одном ритме с моим тяжелым дыханием, а я пытаюсь взять гарпун с обоих концов ее тела и немного передохнуть. Из тела рыбы вырван огромный кусок, в дыру может поместиться мой кулак, сама рыбина растянулась почти во всю ширину днища. Сгустки свернувшейся крови плавают в воде в углублении, созданном моим вторым коленом.
Бах, бах, бах! Рыба начинает сильно бить хвостом. Я сбит с ног и падаю на спину. Она вырвалась. Конец гарпуна, следи за концом гарпуна! Она прыгает по всему плоту, продвигаясь к выходу. Боль в запястье. Больно лицу. Она побеждает!
Я пытаюсь нащупать наконечник гарпуна, мечущийся по всему плоту. Наконец я хватаю рыбу, кидаю ее на спальный мешок и сумку со снаряжением и зарываю наконечник гарпуна в толстую ткань. Мы дышим с трудом. Я не могу дотянуться до ножа. Глаза рыбы вращаются, словно считая, сколько ей осталось прожить, – мало, и она знает это. Бах, бах, бах – она опять ускользает. Будь настороже! Левую руку словно обжигает огнем. «Хватай ее, хватай!» Бах, бах, хвост бьет по плоту, как кнут из бычьей кожи. Опять кидаю ее на сумку. Распластываюсь на ней, пытаюсь придавить ногами. Жабры двигаются. Беру нож. Бью им рыбу. Натыкаюсь на что-то твердое – хребет. Перекручиваю его. Ломаю. Жду. Рыба до сих пор тяжело дышит, все медленней. Перестает дышать. Отдохнуть… Я снова сделал это.
Невероятно, но плот не поврежден. Я внимательно осматриваю гарпун. Он только немного погнулся, а бензели держатся. Прислушиваюсь, но не слышу шипения выходящего воздуха. Надувные круги твердые. Все забрызгано кровью и внутренностями – без сомнения, здесь есть и моя кровь. В будущем постараюсь охотиться на более мелких самок. Кроме того, я буду аккуратнее раскладывать свое снаряжение перед началом рыбалки. Растяну парусину, постаравшись укрыть как можно большую часть днища, положу на дно разделочную доску и накрою надувные круги по правому борту плота спальным мешком, прикрыв им и сумку со снаряжением. Я справился с первой серьезной поломкой снаряжения с тех пор, как заставил работать опреснитель на солнечной энергии.
Вот уже несколько часов занимаюсь нарезкой этой огромной рыбины. Сначала я разрубаю ее на четыре длинных куска, по одному с каждой стороны спины и по одному с каждой стороны брюха. Затем я нарезаю их на тонкие ломти, которые нанизываю на веревки для сушки – как жирные пальчики, вкусные жирные пальчики! Я записываю в своем судовом журнале, что это – странная тюрьма. То я медленно умираю с голоду, то получаю филе-миньон весом под десять кило!
Первые недели моего незапланированного путешествия на плоту прошли хорошо – так хорошо, как только можно было ожидать. Я избежал непосредственной опасности, когда «Соло» шел на дно, привык к своему снаряжению и тому, что меня окружает, и теперь у меня неплохие запасы еды и воды по сравнению с тем, что было в начале.
Таковы положительные стороны. Негативные не менее очевидны. Мое тело иссохло из-за недостатка крахмала, углеводов и витаминов. Первыми уменьшились мои ягодичные мышцы. Там, где когда-то был упитанный зад, остаются только впадины с торчащими тазовыми костями. Я стараюсь как можно чаще и дольше стоять, но мышцы ног сильно атрофировались: они похожи на свисающие с бедер веревки с маленькими узлами-коленями. Были времена, когда мои бедра невозможно было обхватить и тремя ладонями, теперь хватило бы двух, а то и меньше. Мои грудь и руки похудели, но остаются сравнительно сильными благодаря физическим нагрузкам, необходимым для выживания. Каким образом в моем организме происходит перераспределение тепла и энергии, почему они в первую очередь поступают в жизненно более важные системы? Как вообще тело умудряется сохранять свою активность за счет беспощадного самосожжения плоти – все это выше моего понимания; изобретательность природы изумляет и даже развлекает меня. Я пишу в своем судовом журнале: «В этом гусенке ни капли жира!»
Порезы на моих коленях до сих пор не зажили. Остальные раны оставили широкие шрамы. Десятки маленьких порезов на руках, нанесенные ножом или рыбьими костями, кажется, никогда не затянутся. Вокруг ран образуется рубцовая ткань, они похожи на маленькие вулканы с мокнущими кратерами внутри. Хотя я тщательно собираю воду и стараюсь, чтобы «Утенок» был сухим, около половины времени провожу в сырости. Появляется раздражение от соленой воды: маленькие нарывы растут, вскрываются и оставляют на коже глубокие язвы. Язвы продолжают становиться все больше и глубже, словно тело обрызгали медленно действующей кислотой. Но все же моя работа по поддержанию сухости приносит свои плоды. У меня всего десяток-другой открытых язв, примерно по полсантиметра шириной, сгруппировавшихся на бедрах и щиколотках. Когда мои подушка и спальный мешок сухие, они покрыты соленой коркой, ее крупинки попадают в раны.
Рассвет моего двадцать седьмого дня с начала путешествия на «Резиновом утенке-III». Я сворачиваю и подвязываю входной полог тента, чтобы его холодная, сырая поверхность не хлестала по моей коже. Высовываю голову, смотрю назад и наблюдаю за восходом солнца так же восхищенно, как ребенок, который видит его в первый раз. Отмечаю его расположение относительно плота.
Складки на мягких надувных кругах «Утенка» открываются и закрываются, как черные беззубые рты, жующие полоски клея и белые меловые отметки инспекторов, осматривавших плот. Иногда я думаю о том, кто сделал эти отметки и что эти люди делают сейчас. Я надеюсь, что у них все в порядке, потому что они хорошо сделали свою работу, и я им благодарен. Я вставляю шланг насоса в тугие белые клапаны и начинаю свою работу, такую же неблагодарную и бесконечную, как мытье посуды, и такую же утомительную, как марафон. Кольцевые звенья помпы натерли на моих больших пальцах толстые мозоли. Каждый раз, когда я нажимаю на насос, он издает короткий тонкий визг, как те куклы, которые плачут. Ух, ух, ух, ух, раз, два, три, четыре… ух, ух, ух, ух, пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Я прерываюсь, чтобы отдышаться, трогаю надувной круг (он еще не жесткий, как арбуз) и продолжаю. Потом нижний круг. В полдень, на закате, в полночь и утром я сжимаю свой визжащий насос. В первые дни путешествия мне приходилось слышать только шестьдесят взвизгиваний ежедневно, теперь мне приходится сдавливать эту ненавистную штуку более трехсот раз.