Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 11)
Раньше я не только никогда не ловил дорад, но даже не встречался с ними в океане. Разумеется, для них море – не угроза. Это их дом, их лужайка для игр и развлечений. Некоторые плавают примерно в двух метрах от меня, прямо за пределами досягаемости. Но из любопытства они то и дело подплывают ближе. Поверхность отражает солнечный свет, прицелиться непросто, а качающийся плот – скверная платформа для точной стрельбы. Я делаю несколько попыток и сильно промахиваюсь. Солнце начинает садиться, и голод остается неутоленным.
Следующие два дня приносят еще больше солнца, ветра, волн – и дорад. Выпрыгивая из воды, прочертив в воздухе трехметровую дугу, они боком падают обратно в воду. Эдакие толстые проворные китята. Будь у меня во рту что-нибудь кроме вязкой массы, у меня потекли бы слюнки. «Плывите сюда, красотки, еще немного поближе», – приговариваю я. Но когда они приближаются, гарпун снова летит мимо цели.
Мой разум порождает фантазии о пище и питье и все время возвращается к «Соло», к килограммам фруктов, орехов и овощей, к литрам восхитительной пресной воды. Я вижу себя открывающим ящики и достающим еду. Я воображаю, как можно было бы спасти яхту: переместить запасы, выбросить балласт, поднять ее в открытом океане и снова плыть. Что было бы, если бы мы не отделились друг от друга? Что было бы, если бы мы не отплыли с Канарских островов? Что, если… Прекрати! Яхты больше нет. Сконцентрируйся на том, что происходит сейчас, старайся выжить!
Снова пробую использовать один из опреснителей на солнечной энергии. Так как он плывет впереди плота, его мешок-водосборник волочится за ним по поверхности. Это мешает пресной воде стекать в него. Мне приходится постоянно выливать маленькие порции воды из баллона. За целый день я набрал двести пятьдесят миллилитров. Море продолжает болтать опреснитель до тех пор, пока не отрываются петли, к которым прикреплен его трос. Я часто выливаю воду, так как обнаруживаю, что она соленая. Мое тело все сильнее жаждет воды. Я бы отдал все за возможность напиться, но могу позволить себе только иногда делать глотки. Открываю первую жестянку с пресной водой. Остается два с третью литра, этого должно хватить на пятнадцать дней жизни, если мне удастся поймать свежую рыбу, чтобы пополнить запас жидкости в организме. Если же нет, то мне остается всего десять дней.
Вещи на плоту наконец высохли, и я снова могу спать по ночам. Благодаря снам я убегаю от реальности. Каждый час я снова просыпаюсь в своей тюрьме, волосы выдираются из-за трения о резину, суставы ноют, так как я не могу вытянуться.
10 февраля, на шестой день жизни на плоту, поднимается сильный ветер: Атлантический океан продолжает «перетасовываться». Этот термин моряки обычно используют для обозначения беспорядочных волн Атлантики. Гребни волн приближаются с северо-востока, востока и юго-востока. Они разбиваются о три стороны плота, заставляя его танцевать рок-н-ролл. Впрочем, наше движение теперь больше направлено на запад, это более прямой путь к Вест-Индии.
Но за белой полосой всегда следует черная. Опять надо ремонтировать днище. Немного поколебавшись, я все же решаю использовать остатки ремкомплекта и прилаживаю заплату. Я чувствую слабость. Опреснитель производит только солоноватую воду, и я убеждаю себя не пить больше двухсот пятидесяти миллилитров в день из моего запаса. Прекрасные дорады лишь дразнят меня, оставаясь вне досягаемости, быстро и неуловимо перемещаясь. Одна проплывает рядом, и я стреляю. Гарпун дергает мою руку. Я попал! Плот крутится на месте, но потом рыба уплывает. Серебристая стрела безвольно висит на конце веревки. Она слишком слаба, чтобы проткнуть эту рыбу насквозь. Сначала голод съест мой жир, потом он сожрет мышцы, а затем начнет глодать мозг.
Я склоняюсь над надувными кругами и вглядываюсь в морские глубины. Ни рыбы, ни водорослей, лишь пустая синева. Неужели я упустил единственный шанс раздобыть еду? Неужели рыбы ушли? Вдруг сбоку, в сорока метрах, появляется тень, с невероятной скоростью скользящая прямо к плоту. Трехметровое бежевое тело с узнаваемой широкой головой-молотом говорит все, что мне нужно знать. Акула-людоед. Спинной плавник не разрезает воду. Длинному, обтекаемому телу почти не приходится двигаться, чтобы мчаться вперед. Мое сердце сильно стучит. Я крепко сжимаю подводное ружье. Если я выстрелю, то потеряю стрелу. Я пристально смотрю на акулу, скользящую подо мной, прямо у поверхности воды. Круто развернувшись, она возвращается, теперь двигаясь быстрее. Словно разгоняемая центробежной силой, она мчится к плоту. У меня пересохло во рту, руки трясутся. По телу течет холодный пот. Выполнив полный круг, чудовище поворачивает по ветру и исчезает в синеве так же быстро, как появилось. Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами. Как часто они будут приходить? В любом случае я никогда не отважусь искупаться, прыгнув с плота.
Начинаю думать о Боге. Верю ли я в него? Я не могу согласиться с концепцией некоего сверхгуманоида, но верю в чудесный и духовный порядок вещей – человеческого существования, природы, Вселенной. Я не знаю, как это происходит на самом деле. Могу только догадываться и надеяться, что это касается и меня.
Кажется, уже ничто не может гарантировать спокойного будущего. Подковообразный спасательный нагрудник протирает надувные круги плота. Я подкачиваю воздух уже четыре раза в день, чтобы сохранить рабочее давление. Если круги будут изнашиваться дальше, то произойдет катастрофа. Я принимаю решение использовать нагрудник в качестве классической бутылки и написать сообщения для этой бутылочной почты. Разрезаю нагрудник пополам, рассыпая по всему плоту похожие на снег комки пенопласта, заворачиваю свои отчаянные письма в пластиковые мешочки и приклеиваю их скотчем к кускам пенопласта. «Ситуация ужасна, прогноз плохой, предположительное местонахождение… направление и скорость дрейфа… пожалуйста, сообщите обо мне… и передайте, что я их люблю». Я бросаю бутылки в воду и смотрю, как они плывут в южном направлении. Может быть, кто-нибудь увидит их. Если «Соло» не затонул, то существует как минимум четыре моих следа, которые могут быть найдены.
Одиннадцатый день моей жизни на плоту. Каждый день – как столетие, полное отчаяния. Я часами высчитываю свои шансы, собственные силы, расстояние до судоходных путей. Плот, кажется, в неплохом состоянии, хотя тент протекает через смотровое окно, когда рядом разбиваются волны. Ночью мы скатываемся с большого вала, несколько секунд скользя по его бурной пене, словно свалившись в водопад. Прошлой ночью мы опять чуть не опрокинулись. Все вымокло. Но сегодня меня окружает спокойное, жаркое море.
Солнце бросает лучи на обширные пространства этой жидкой сковороды, и мое имущество снова начинает высыхать. Солнце и спокойное море – так мило!
Когда кожа намокает, струпья сдираются или облезают. Благодаря солнцу раны постепенно подсыхают. Большинство гнойников, появившихся от соленой воды, исчезло. Мой желудок пуст, он сжимается в комок и непрерывно просит еды. Еда каждую ночь приходит ко мне во снах. В голове пляшут фантазии о пломбире с горячим шоколадом и других многочисленных разновидностях мороженого. Прошлой ночью я почти укусил горячую, маслянистую булочку из цельного зерна, но она исчезла, как только я проснулся. А сколько часов я вновь провел на «Соло», собирая сухофрукты, фруктовые соки и орехи! Голод – злой морок, от которого нет спасения. Это его чары навевают все эти гастрономические картины и усиливают боль. Я смотрю на свои припасы. Банка консервированной фасоли вздулась. Я не рискну съесть ее, опасаясь ботулизма. Хотя, быть может, с ней все в порядке? Эй! Выкинь ее немедленно! Выкинь, я сказал! Банка падает в воду с отвратительным всплеском. Я остаюсь с двумя капустными кочерыжками и сырым, забродившим изюмом в пластиковом пакете. Кочерыжки склизкие и горчат, но я все равно их ем.