Стивен Холл – Демон Максвелла (страница 53)

– Через него тебе подсказывали фразы?

Он кивнул.

– Невероятно, – сказал я. – Невероятное представление.

Он немного опустил плечи в знак благодарности. Человек передо мной мастерски владел мимикой; выражение лица все еще оставалось нейтральным, – у Дэна Вейберна не всегда получалось. «Оно и понятно, – подумал я, – у этого парня главная роль. Не стоит удивляться, что он так хорош».

– Я никогда не знал настоящего тебя, верно?

На лице – ни одной эмоции.

Я отвернулся.

– Ты всегда был для меня особенным, Том, – внезапно произнес мужчина. – Хочу, чтобы ты знал.

По коже пробежала дрожь. Я медленно повернулся и посмотрел на человека, которого считал Эндрю Блэком.

– Это твои слова?

Глядя прямо перед собой, он медленно покачал головой.

– Из наушника?

Кивок.

– Хорошо.

Я подумал о напечатанных в газете словах отца, которые оставляли на пальцах пятна чернил, о потрескивающем голосе из радио. Фрагментарный человек. Вспомнил его старый фокус – как он собирал части себя воедино и становился целым.

– Знаешь, – сказал я, – кажется, ждал этой встречи всю свою жизнь.

Мужчина коснулся уха и сказал, обращаясь в пространство перед собой:

– Ну здравствуй, Том.

– Где ты?

– Ты и сам знаешь.

– Наверху. Между шестым и седьмым этажами. Я жду тебя там же, где и всегда.

– Что это значит?

Мужчина замер, затем покачал головой.

– Больше нет реплик, – произнес он.

И тогда я понял, что по щекам текут слезы. Я рассерженно потер глаза.

– Тогда скажи ему, что я иду.

Как только лифт миновал шестой этаж, я нажал на кнопку «СТОП» на панели управления. Так ведь всегда в книжках и фильмах делают.

Лифт резко остановился.

Двери открылись.

И явили…

…секретный этаж.

Я шагнул на ковер гостиничного коридора, по которому шла дорожка из лепестков красных роз.

Наклонившись, поднял один. Мягкий, со свежего цветка.

Я зашагал по дороге из лепестков и оказался в маленьком вестибюле с большой закрытой двойной дверью. Посреди вестибюля стоял маленький столик, а на нем – большая ваза красных роз и около двух дюжин книг отца. Почти все опубликованы после смерти. Я их не читал.

Собрание сочинений 3, 4, 5.

Поверх стопки книг лежал один-единственный белый конверт.

Я взял его в руки.

На лицевой стороне конверта знакомым аккуратным почерком были выведены следующие слова:

Вот что нашлось в вещах твоего отца после его смерти.

Тебе стоит прочесть.

Я вскрыл конверт, достал лист бумаги, развернул его и начал читать:

Дорогой Томас,

Прости меня.

Значат ли что-нибудь для тебя эти слова? Десять букв. Завитки и петли, чернила и бумага. Получится ли у нас с них все начать? Получится ли взрастить на написанных мною и прочитанных тобой десяти буквах что-то новое, живое и крепкое? Со словами я знаком всю жизнь, но их необычайная и волшебная сила все еще вызывает во мне восхищение и вводит в ступор. Я всегда ей проигрываю.

Я старался жить правильно. Старался обеспечить тебя всем необходимым, но и не забывать про себя. Только вот ошибся в расчетах, выкраивая время на собственные нужды. И за это прошу прощения. Ты нуждался во мне, а я редко был рядом. Когда умерла мама, ты нуждался во мне еще больше, а я отдалился. Непростительный промах. Я так сильно любил твою мать. И все же… Непростительно.

У меня есть помощница, похожа на тебя. Думал написать: «Иногда размышляю, а не нанял ли я помощника потому, что хотел заполнить пустоту, которая образовалась в моей жизни, когда мы рассорились?» – но устал выдумывать и ходить вокруг да около. Так что скажу как есть: именно по этой причине и нанял. Я поддерживаю ее писательские начинания, потому что всегда втайне мечтал, как буду поддерживать твои. Ты никогда не думал писать, Томас? Тебя это вообще интересует? С радостью прочту все, что напишешь, но боюсь, моя особая связь со словами и историями навсегда отбила в тебе всякое желание к литературному труду.

Я постоянно говорю о тебе, особенно сейчас, когда мы заканчиваем работу над сборником. Начинаю подозревать, что помощница стала тобой одержима. Вот тебе на. Делаю все возможное, чтобы не дать вам встретиться, хотя уверен, что однажды это случится. К тому времени меня уже, скорее всего, не станет, и я не в силах буду вам помешать.

Небольшое предупреждение: если она решит, что хочет с тобой встретиться, а я думаю, что так оно и случится, – ее ничто не остановит. В конце концов, раз она смогла написать «Двигатель Купидона» и убедила полмира в существовании вымышленного писателя средних лет, то наверняка найдет способ, как выманить тебя на чашечку кофе.

Прошу, не вымещай на ней обиды, оставим это между нами. Она хорошая, умная и способная женщина, и, думаю, вы бы даже поладили, сложись между нами все по-другому.

И снова повторю слова в надежде, что они помогут тебе, помогут нам: прости меня.

Я долго стоял с письмом в руках. Как долго – не помню.

Смотрел на слова до тех пор, пока они не начали расплываться.

Она.

Я сунул письмо в задний карман.

«Хватит», – подумал я, обошел столик, толкнул большие двойные двери и шагнул внутрь.

Помещение походило на телестудию: совершенно пустое и безмолвное, с рядами мониторов и кресел на колесиках. Чуть поодаль – импровизированные раздевалки, в которых стояли десятки манекенов в знакомых костюмах: девушка с ресепшена, сержант Клейборн, Эндрю Блэк, Изабель Блэк. К последнему была приколота записка «мое, не трогать».

На одном из экранов был открыт видеоредактор. Я нажал кнопку «Воспроизвести», и программа прокрутила фрагменты выступлений и интервью моего отца, из которых получилось «Откуда в Вифлееме вол и ангел?»

Теперь, когда я услышал аудиодорожку в полной тишине, стало очевидно, что это склейка. А когда я бежал по квартире со спущенными до лодыжек штанами, то не заметил неровного звука.

Я двинулся дальше.

В дальнем конце комнаты находилась пара больших звуконепроницаемых двойных дверей, над которыми ярко светилась красная табличка – «Не входить! Идет запись».

Я остановился на мгновение, затем взялся за ручки и открыл двери. Шагнул внутрь и…

Казалось, из груди выбило весь воздух, и я прошептал короткое, безнадежное «нет».

Представшую передо мной обстановку я знал как свои пять пальцев.

Я просидел за компьютером, уставившись на эту комнату, бог знает сколько долгих часов и бессонных ночей.

Вокруг рядами стояли кровати.