Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 59)
Они обернулись и глянули. Как раз в тот миг великий потоп залил Эвмению, Филемон превратился в дуб, а Бавкида – в липу.
Сотни лет два дерева росли бок о бок – символ вечной любви и смиренной доброты, их переплетенные ветви – сплошь в подарках, оставленных восхищенными паломниками[244].
Фригия и Гордиев узел
Греки обожали мифологизировать основателей городов и мегаполисов. Дар Афины – оливковое дерево – жителям Афин и ее воспитание Эрехтея (дитя Гефеста и намоченной семенем тряпочки, как мы помним) как основателя города, похоже, укрепили афинян в чувстве собственной значимости. История Кадма и драконьих зубов наделила тем же фиванцев. Иногда, как и в случае с основанием города Гордиона, элементы сказания могут перебраться из мифа в легенду, а оттуда – в настоящую, задокументированную историю.
Жил-был в Македонии один бедный, но целеустремленный крестьянин по имени ГОРДИЙ. Однажды работал он на своих бесплодных каменистых полях, и тут на дышло его воловьей упряжки сел орел и уставил на Гордия свирепый взгляд.
– Так и знал! – пробормотал Гордий. – Всегда знал, что рожден для славы. Орел это подтверждает. Вот она, моя судьба.
Он вынул плуг из почвы и погнал вола и повозку за много сотен миль к оракулу Зевса Сабазия[245]. Гордий тащился вперед, а орел цепко держался за дышло когтями и не встрепенулся ни разу, как бы жестоко ни трясло и ни мотало повозку на колдобинах и камнях.
По дороге Гордий встретил юную тельмесскую девушку, наделенную в равной мере и великим пророческим даром, и манящей красотой, растревожившей Гордию сердце. Она, казалось, ждала его и поторопила, сказав, что им нужно тотчас добраться до Тельмеса, где ему предстоит принести в жертву Зевсу Сабазию своего быка. Гордий, распаленный слиянием воедино всех его надежд, решил последовать совету – если только она согласится пойти за Гордия замуж. Девушка покорно склонила голову, и они вместе направились к городу.
Так случилось, что как раз тогда же помер в своей постели царь Фригии. Поскольку ни потомков, ни очевидного преемника он не оставил, столичные жители поспешили к храму Зевса Сабазия, выяснить, что делать. Оракул велел им помазать и короновать первого же мужчину, который въедет в город на повозке. И поэтому горожане взволнованно столпились у ворот в тот самый час, когда явились Гордий с пророчицей. Они перешагнули городскую границу, и орел с великим криком слетел со своего шестка. Население побросало вверх шапки и приветствовало странников, пока не осипло.
Совсем недавно Гордий жил одиноко и добывал себе средства к существованию, скребя македонскую пыль, а вот уж он женат на красавице-провидице из Тельмеса и сидит на троне царя Фригии. Он затеял перестроить город (который нескромно переименовал в свою честь Гордионом) и взялся править Фригией и жить долго и счастливо. Так и вышло. Иногда и в греческой мифологии все складывается удачно.
Воловья повозка сделалась священным предметом, символом Гордиева богоданного права на власть. На агоре воздвигли резной шест из полированного кизилового дерева, а к нему приделали ярмо, привязанное веревкой с самым затейливым узлом из всех, какие только видел белый свет. Гордий решил, что повозку с городской площади ни за что не должны выкрасть. Сложилась легенда – таинственно и непостижимо, как это бывает с легендами: тот, кто сумеет развязать этот зверский узел, однажды станет владыкой всей Азии. Пытались многие – заправские мореходы, математики, изготовители игрушек, художники, ремесленники, жулики, философы и целеустремленные дети, – но никому не удалось даже слегка ослабить причудливо переплетенные зацепки, петли и жгуты.
Великий Гордиев узел не удавалось развязать более тысячи лет, пока в город со своей армией не заявился отчаянный гений – юный македонский завоеватель и царь по имени Александр. Когда ему поведали эту легенду, он вскинул меч, рубанул им и рассек Гордиев узел, тем самым заработав восторженные хвалы и среди своего поколения, и в дальнейших[246].
Меж тем, возвращаясь к нашему повестованию: сын Гордия царевич МИДАС вырос дружелюбным и веселым молодым человеком, которого любили и обожали все, кто знал его.
Мидас
Безобразный незнакомец
Гордий помер, когда пришел срок, и его сын Мидас унаследовал царский трон. Жизнь его была необременительна и изысканна, он вырос добродушным и радостным, его все любили и им восхищались; Фригия была не очень-то богатым царством, однако бóльшую часть времени и денег, которыми Мидас все же располагал, он вбухивал в роскошный розовый сад при дворце. Тот прославился как одно из чудес своей эпохи. Больше всего на свете Мидас любил бродить по этому райскому буйству цвета и аромата и ухаживать за растениями, а на каждом из них было по шестьдесят великолепных цветков.
Как-то раз поутру, когда гулял он по саду, примечая с привычным восторгом, до чего изысканно капли росы сверкают на нежных лепестках его драгоценных роз, Мидас споткнулся о сонное тело уродливого пузатого старика, свернувшегося на земле калачиком и храпевшего как свинья.
– Ой, – произнес Мидас, – прости. Я тебя не заметил.
Срыгнув и икнув, старик встал на ноги и поклонился.
– Извиняй, – проговорил он. – Никуда не денешься – пошел вчера на сладкий дух твоих роз. Уснул.
– Ничего-ничего, – вежливо отозвался Мидас. Его воспитали всегда выказывать старшим уважение. – Но отчего бы тебе не зайти во дворец и не употребить что-нибудь на завтрак?
– Да я-то не против. Очень мило с твоей стороны.
Мидас понятия не имел, что этот безобразный пузатый старикан – Силен, закадычный друг винного бога Диониса.
– Может, желаешь принять ванну? – предложил Мидас, когда они зашли во дворец.
– Это еще зачем?
– Да так, пустяки. Просто подумалось.
Силен прожил во дворце десять дней и десять ночей, совершая серьезные набеги на небогатый винный погреб Мидаса, но воздавая царю непотребными песнями, плясками и байками.
На десятый вечер Силен объявил, что назавтра уйдет.
– Мой повелитель уже небось страдает без меня, – сказал он. – Твои-то, может, препроводят меня к нему, а?
– С удовольствием, – ответил Мидас.
Наутро Мидас и его свита подались с Силеном в долгий путь к южным виноградникам, которые Дионис любил посещать в это время года. Через много часов тяжкой дороги по жаре и путанице пыльных троп, крутых холмов и узких обходных закоулков они нашли бога вина и его спутников – те пировали на поле. Дионис при встрече со старым другом страшно обрадовался.
– Вино без тебя кисло на вкус, – сказал он. – Танцы наперекосяк, а музыка – скрежет. Где тебя носило?
– Я потерялся, – сказал Силен. – Этот добряк… – он подтолкнул Мидаса вперед, поближе к богу, – …пригрел меня у себя во дворце и дал там пожить. Я выпил почти все его вино, съел почти всю его еду, сикал в его чаны для воды и тошнил на его шелковые подушки. И ни единой жалобы. Напрочь добрая душа. – Силен хлопнул Мидаса по спине. Мидас улыбнулся изо всех сил. Про чаны для воды и про подушки он не догадывался.
Дионис, как и многие выпивохи, легко впадал в бурные эмоции и восторги. Он благодарно сгреб Мидаса в охапку.
– Видишь? – обратился он к миру в целом. –
– Что, прости? – Мидасу не терпелось убраться. Десять дней и ночей Силена – достаточно. Мидас алкал остаться в одиночестве со своими цветами. Пьяный Дионис с полным сопровождением менад и сатиров – перебор даже для такого терпения, как у Мидаса.
– Назови, чего желаешь в награду. Что угодно. Чего б ты – ик! – ни пожелал, я чую даром. Иными словами, – с достоинством поправил себя Дионис, – дарую чудом. Вот! – добавил он воинственно, вдруг резко оборачиваясь, неизвестно зачем.
– В смысле, владыка, я могу просить о чем угодно?
Кто из нас не баловался приятными фантазиями о джиннах и феях, исполняющих наши желания? Вынужден сказать, что у Мидаса от Дионисова предложения кровь все же несколько взыграла.
Я уже говорил, что Фригия была царством не очень богатым, и если друзья Мидаса не считали его ни скупым, ни алчным, он все же хотел, как любой правитель, тратить побольше денег на армию, дворец, подданных и всякие муниципальные нужды. Расходы царского двора подрастали, а Мидас всегда был слишком добросердечным, чтобы обременять свой народ непосильными налогами. И потому он обнаружил желание, совершенно выходящее из ряда вон, и оно из его горячечных мыслей добралось до уст.
– Тогда попрошу вот что, – сказал он. – Пусть все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото.
Дионис расплылся в довольно-таки демонической улыбке.
– Правда? Ты этого хочешь?
– Этого я и хочу.
– Отправляйся домой, – сказал бог. – Выкупайся в вине и ложись в постель. Когда проснешься поутру, желание исполнится.
Златоперст
Возможно, Мидас не поверил, что из этого разговора выйдет какой-нибудь толк. Боги славились тем, что увертывались, выкручивались и ускользали от своих обязательств.
Тем не менее – на всякий случай, в конце концов, беды же никакой? В смысле, кто знает… – тем вечером Мидас вылил в царскую ванну бочонок-другой из своих тощих запасов вина. Винные пары обеспечили ему глубокий безмятежный сон.