Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 56)

Такое безмятежное положение сохранялось все лето, но оно слишком скоро превратилось в осень, и вот уж подули ветры равноденствия. Однажды ночью три ветра – Борей, Зефир и Нот, Северный, Западный и Южный – взвыли разом, вихрями и порывами, и один из них задул светильник Геро. Без путеводного огня над Геллеспонтом и при ветрах, поднявших волны до тяжких стен воды, Леандр потерялся, попал в беду и утонул.

Геро прождала возлюбленного всю ночь. Наутро, не успела Эос распахнуть врата восхода, едва стало хватать света, чтобы разглядеть, Геро глянула вниз и увидела разбитое тело Леандра, простертое на скалах под башней. В муке отчаяния она выпрыгнула из окна и разбилась на тех же скалах[236].

После Леандра Геллеспонт переплывали многие. Куда уж знаменитее – сам поэт Байрон проделал это 3 мая 1810 года, со второй попытки. У себя в дневнике он гордо записал время: один час и десять минут. «Удалось с малым усилием, – отмечает он. – Тешу себя этим достижением больше, чем мог бы какой угодно славой, политической, поэтической или ораторской».

Лорд Байрон плыл в компании некоего лейтенанта Уильяма Экенхеда, из морской пехоты Великобритании, обретшего свою долю бессмертия тем, что его ввели в строфу псевдоэпического шедевра Байрона «Дон Жуан». Воспевая мощь своего героя, переплывшего Гвадалквивир в Севилье, Байрон пишет о Дон Жуане[237]:

Он переплыл бы даже, несомненно, И Геллеспонт, когда бы пожелал, Что совершили, к вящей нашей гордости, Лишь Экенхед, Леандр и я – по молодости[238].

Шекспир, похоже, питал особую нежность к истории этих древних влюбленных: дал героине в пьесе «Много шума из ничего» имя Геро и вложил чудесно циничные, антиромантичные слова в уста Розалинды из комедии «Как вам это понравится»:

Леандр, – уйди Геро хоть в монастырь, – прожил бы еще много прекрасных лет, если бы не жаркая июльская ночь. Славный юноша захотел искупаться в Геллеспонте, но его схватила судорога, и он утонул. А глупые летописцы его времени все свалили на Геро из Сестоса. Это лживые басни. Люди время от времени умирают, и черви пожирают их, но не любовь тому причиной[239].

Арион и Дельфин

В греческой культуре, как и во всех великих цивилизациях, высоко ценили музыку: ставили ее так высоко среди других искусств, что она получила имя в честь всех девяти дочерей Памяти разом. Музыкальные фестивали и музыкальные награды – столь обыденная примета культурной жизни в наши дни – были не менее значимы и в Древней Греции.

Мало кто заслужил более громкую прижизненную репутацию менестреля, барда, поэта и музыканта, чем АРИОН из Мефимны, что на острове Лесбос[240]. Он был сыном Посейдона и нимфы ОНЕИ, но вопреки происхождению решил посвятить свой музыкальный талант воспеванию и восхвалению бога Диониса. Любимый инструмент Ариона – кифара, разновидность лиры[241]. Он повсеместно считается изобретателем поэтической формы под названием дифирамб – шумного хорового гимна, посвященного вину, маскараду, экстазу и упоению.

Мечтательные карие глаза, сладостный голос и завораживающая способность заставлять окружающих притопывать да покачивать бедрами – Арион вскоре сделался эдаким кумиром всего Средиземноморья. Его покровитель и увлеченнейший приверженец тиран Коринфа ПЕРИАНДР[242] однажды узнал, что в Таренте, процветающем портовом городе, расположенном на подметке итальянского сапога, устраивается громадный музыкальный фестиваль. Периандр выдал Ариону денег, чтобы тот перебрался за море и поучаствовал в состязательной части фестиваля, – при условии, что призовые деньги они потом поделят.

На фестиваль Арион добрался без приключений. Прибыл в Тарент, вступил в состязания и запросто выиграл первый приз в каждой номинации. Судьи и зрители никогда прежде не слышали такой восхитительной и неповторимой музыки. В награду Арион получил сундук, полный серебра, золота, слоновой кости, драгоценных камней и музыкальных инструментов изысканной выделки. В благодарность за столь щедрый приз Арион дал назавтра бесплатный концерт для всех горожан.

Округа Тарента была знаменита пауками-волками, коих в сельской местности там жило навалом. Местные именовали их в честь своего города тарантулами. Арион слыхал, что яд тарантула способен вызвать истерическое безумие, и преподнес слушателям вариацию одного своего буйного дифирамба, назвав еготарантеллой. Горячечные ритмы этого народного танца[243] свели с ума восприимчивых тарентцев, однако ближе к концу он угомонил их с помощью попурри из нежнейших и самых романтических своих мелодий. К рассвету он вполне мог выбрать любую девушку или женщину, любого юношу или мужчину в Южной Италии и, говорят, как и всякий успешный музыкант, этой возможностью воспользовался.

Наутро провожать Ариона собралась громадная толпа, многие слали воздушные поцелуи, а некоторые плакали навзрыд. Он с багажом, включая сундук сокровищ, отплыл на лодке к рейду, где его ждал небольшой, но проворный бриг с капитаном и девятью матросами. Арион вскоре обустроился на борту. Матросы подняли паруса, и капитан направил судно к Коринфу.

За бортом

Когда берег исчез из вида и корабль оказался в открытом море, Арион почуял неладное. Он привык, что на него пялятся – при его-то возмутительной красоте, равной его таланту, – но взгляды членов экипажа, направленные на него, были другого рода. В этой насупленной и угрожающей атмосфере проходил день за днем, и Ариону делалось все неуютнее. Было что-то в глазах моряков, похожее на похоть, но с намеком на цели потемнее. Что такое? И вот однажды жарким вечером к нему обратился самый мерзкий и злобный с виду матрос:

– Что это за сундук, на котором ты сидишь, парнишка?

Ну конечно. Сердце у Ариона екнуло. Теперь все ясно. Моряки ухватили слух о его сокровище. Арион предположил, что они хотят себе часть, но демона с два он поделится своей честно заработанной наградой с кем бы то ни было, кроме Периандра. Он уже замыслил щедро отблагодарить команду в конце путешествия, но теперь его сердце ожесточилось.

– Мои музыкальные инструменты, – ответил он. – Я –кифарод.

–Кто?

Арион скорбно покачал головой и повторил медленно, как для ребенка:

– Я-иг-ра-ю-на-ки-фа-ре.

Большая ошибка.

– Ах-вон-что? Ну-так-сы-гра-ни-ка-нам-пес-ню.

– Я бы не стал, если вы не против.

– Что тут происходит? – Подошел капитан корабля.

– Эта цаца говорит, что он музыкант, а играть не хочет. Говорит, что у него кифара в том ящике.

– Что ж, ты же наверняка не откажешься нам ее показать, правда, юноша?

Вокруг собралась вся команда.

– Я… мне нездоровится, чтобы играть. Может, к вечеру буду в лучшей форме.

– Чего б тогда тебе не пойти вниз да не отдохнуть в теньке?

– Н-нет, предпочитаю свежий воздух.

– Хватай его, ребята!

Грубые руки вскинули Ариона с легкостью, будто он новорожденный щенок.

– Пустите! Оставьте. Это не ваше!

– Где ключ?

– Я… потерял.

– Ищите, ребята.

– Нет-нет! Прошу вас, умоляю…

Ключ быстро нашелся, его сорвали с шеи Ариона. Капитан отщелкнул замок и поднял крышку, послышались сиплый присвист и бормотание. Отсветы мерцавшего золота и отблески драгоценностей заплясали на жадных лицах матросни. Арион понял, что все пропало.

– Я вполне г-готов п-поделиться с вами моим сокровищем…

Матросы, похоже, сочли это чрезвычайно потешным и от души расхохотались.

– Кончайте с ним, – сказал капитан, вытягивая из сундука длинную нитку жемчуга и оглядывая ее на свету.

Тот самый безобразный матрос извлек нож и пошел на Ариона со злобной ухмылкой.

– Прошу вас, прошу… можно… можно я хотя бы спою одну песню напоследок? Тренодию по самому себе, погребальный плач. Уж это-то вы мне позволите? Боги накажут вас, если посмеете сгубить меня хоть без какого-то катарсического воспевания…

– Я тебе устрою – такими словами кидаться, – прорычал безобразный матрос, надвигаясь все ближе.

– Нет, нет, – сказал капитан. – Он прав. Дадим нашему Кикну исполнить лебединую песнь. Тебе небось понадобится такая вот лира. – Он выудил из сундука кифару и вручил ее Ариону, тот настроил инструмент, закрыл глаза и принялся импровизировать. Песню он посвятил отцу своему Посейдону.

– Владыка океана, – пел он, – царь приливов, колебатель земли, возлюбленный отец. Часто пренебрегал я тобой в своих молитвах и жертвоприношениях, но ты, о великий, не бросишь своего сына. Владыка океана, царь приливов, колебатель земли, возлюбленный…

Без всякого предупреждения, крепко прижав к себе кифару, Арион сиганул за борт и пал в волны. Последнее, что он слышал, – смех команды и насупленный голос капитана:

– И вся недолга! А теперь – добыча.

Если бы кто-нибудь из них удосужился глянуть вниз, они бы увидели поразительное зрелище. Арион погрузился под воду и уже совсем собрался открыть рот и безропотно впустить в себя морскую воду.Удушение – ужасный, заполошный кошмар, а вот настоящее утопление – безмятежная и безболезненная воля. Ну или так ему рассказывали. Вопреки этому утешительному знанию Арион держал губы крепко сжатыми и, раздув щеки, забился в воде, обнимая кифару.

И тут, когда легкие у него уже готовы были лопнуть, произошло нечто замечательное. Он ощутил, что его толкают вверх. Уверенно и быстро. Он рассекал воду вверх. Пробился наружу! Можно дышать! Что происходит? Должно быть, греза. Бурление воды, пузыри и брызги, наклонный, качкий горизонт, грохот в ушах, плеск, рев и ослепление – все это не давало ему понять, что творится, пока он не отважился глянуть вниз и сквозь резь в глазах увидел, что… что… он на спине у дельфина!У дельфина! Он едет верхом на дельфине по волнам! Но шкура у него скользкая, и Арион начал сползать. Дельфин вскинулся и крутнулся, и Арион опять как-то устроился. Зверь сознательно заботился о его безопасности! Не будет ли он против, если Арион вытянет руку и возьмется за плавник – как наездники держатся за луку седла? Дельфин не возражал, даже немножко вздыбился, словно одобряя, и прибавил скорости. Арион осторожно потянул за ремень кифары и перебросил инструмент за спину, чтобы можно было с удовольствием ехать дальше, держась за плавник обеими руками.