Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 50)
– Что такое, любовь моя? – пробормотал Тифон.
– Ты же доверяешь мне, правда, мой милый?
– Всегда и полностью.
– Я завтра вечером отлучусь. Вернусь как можно скорее. Не спрашивай, куда и зачем я собралась.
– У нас разве не было уже точно такого же разговора?
Она собиралась на Олимп – на встречу с Зевсом.
– Ха! Я же говорил, что ты вернешься, ну? Говорил же я, Ганимед? Какие были мои слова, Эос?
– Ты сказал: «Уверен, ты вскоре вернешься ко мне со своим “спасибо”».
– Именно. Что ты мне показываешь?
Эос протягивала Зевсу ладонь. Что-то держала она между трепетным розовым указательным пальчиком и трепетным розовым большим. Одинокая серебристая паутинка.
– Смотри! – проговорила она дрожащим голосом.
Зевс посмотрел.
– Похоже на волос.
– Это
– И?
– Повелитель! Ты
– И подарил.
– Но как тогда это объяснить?
– Бессмертие – милость, о которой ты попросила, и бессмертие – милость, которую я оказал. Ты ничего не сказала о
– Я… ты… но… – Эос в ужасе отшатнулась. Быть того не может!
– Ты сказала «бессмертие». Правда же, Ганимед?
– Да, владыка.
– Но я решила… В смысле, разве не очевидно, чтó я имела в виду?
– Прости, Эос, – сказал Зевс, вставая. – Я не обязан истолковывать чужие желания. Тифон не умрет. Вот и все. Вы вечно будете вместе.
Эос осталась одна, и локоны ее разметались по полу – она плакала.
Кузнечик
Верный тифон и их двое задорных сыновей встретили ее во Дворце. Она изо всех сил постаралась скрыть свое горе, но Тифон почувствовал, что она чем-то расстроена. Когда мальчиков уложили вечером спать, он вывел Эос на балкон и налил ей чашу вина. Они сидели и смотрели на звезды, и чуть погодя он заговорил:
– Эос, любовь моя, жизнь моя. Знаю, о чем ты не говоришь. Я сам это вижу. Зеркало сообщает мне ежеутренне.
– О Тифон! – она зарылась головой ему в грудь и заплакала навзрыд.
Шло время. Каждое утро Эос выполняла свой долг – открывала врата новому дню. Мальчишки выросли и покинули отчий дом. Годы текли с безжалостной неизбежностью, какую не в силах отвратить даже боги.
Немногие волосы, оставшиеся на голове у Тифона, сделались белыми. Он стал чудовищно морщинистым, сжался и ослабел от старости, но умереть не мог. Голос, когда-то упоительный и чарующий, стал хриплым сухим треском. Кожа и костяк так усохли, что он едва мог ходить.
Он следовал по пятам за своей прелестной, вечно юной Эос со всегдашней преданностью и любовью.
– Прошу, пожалей меня, – скрипел он сипло. – Убей меня, сокруши меня, пусть все это закончится, молю.
Но она уже не понимала его. До нее долетали лишь шершавые писки и скрипы. Однако Эос вполне угадывала, чтó он пытается сказать.
Богиня, может, и не способна была даровать бессмертие или вечную молодость, но божественной силы в ней хватало, чтобы как-то завершить страдания своего возлюбленного. Однажды вечером, когда она почувствовала, что оба они уже не могут все это сносить, Эос закрыла глаза, сосредоточилась хорошенько – и сквозь жаркие слезы увидела, как несчастное сморщенное тело Тифона лишь самую малость изменилось: измученный старик превратится в кузнечика[216].
В новом обличье Тифон вскочил с холодного мраморного пола на балконные перила, а затем прыгнул в ночь. Она приметила его в хладном лунном свете сестры своей Селены – он цеплялся за длинную травинку, что качалась от ночного ветерка. Задние лапки выскрипывали нечто похожее на благодарное чириканье любовного «прощай». Падали ее слезы, а где-то далеко смеялась Афродита[217].
Цветение юности
Историю Эос и Тифона можно считать семейной трагедией. Греческий миф богат на множество других историй любви между богами и смертными, чаще в жанре «роковой роман», иногда с элементами романтической комедии, фарса или ужастика. В этих любовных похождениях боги, судя по всему, всегда выдерживали букетную стадию ухаживаний. «Цветок» по-гречески
Гиацинт
Гиацинт, спартанский красавец-царевич, по несчастью очаровал сразу двух богов – Зефира, Западного ветра, и золотого Аполлона. Сам Гиацинт предпочитал бесподобного Аполлона и не раз отвергал игривые, но все более настырные ухаживания ветра.
Как-то раз вечером Аполлон с Гиацинтом участвовали в спортивном соревновании, и Зефир в припадке ревнивой ярости сдул диск Аполлона с курса, и снаряд стремительно помчал к Гиацинту. Ударил его в лоб и убил наповал.
В припадке горя Аполлон не позволил Гермесу отвести юную душу в Аид и смешал смертную кровь, струившуюся из обожаемого лба, со своими божественными благоуханными слезами. Этот головокружительный эликсир пролился на землю, и расцвели изысканные душистые цветы, и по сей день носящие имя Гиацинта.
Крокус и смилакс
Крокус был смертным юношей, без толку томившимся по нимфе СМИЛАКС. Боги (неизвестно, кто именно) сжалились и превратили его в шафрановый цветок, который мы называем крокусом, а нимфа сделалась колючим вьюном, многие виды которого до сих пор распространены под названием
Согласно другой версии того же мифа, Крокус был возлюбленным и спутником бога Гермеса, который нечаянно убил его диском и в скорби своей превратил Крокуса в соответствующий цветок. Это вариант так похож на историю Аполлона и Гиацинта, что поневоле задумаешься, не напился ли какой-нибудь бард как-то раз – или, может, просто перепутал.
Афродита и Адонис
Древним Кипром правил царь Тиант, знаменитый своей необычайной красой. Они с женой КЕНХРИДОЙ родили дочь СМИРНУ, также известную как МИРРА или МИРНА, и та росла, затаив кровосмесительную страсть к своему пригожему отцу.
Кипр – священное для Афродиты место: на этот остров она ступила впервые после своего рождения из пены морской, и именно зловредная Афродита вдохнула в Смирну это противоестественное желание. Судя по всему, богиню с некоторых пор раздражали несообразно вялые молитвы царя Тианта и его неподобающие жертвоприношения ей. Он позволил себе наглость открыть новый храм, посвященный Дионису, – этот культ оказался популярным среди островитян. Афродита сочла запустение в своих храмах худшим из возможных преступлений – куда хуже кровосмешения. Впрочем, в умах смертных, включая и знаменитых своими тунеядством и развращенностью киприотов, кровосмешение было под страшнейшим запретом. Истомленная Смирна попыталась задушить в себе постыдные чувства. Но Афродита, не на шутку решившая, судя по всему, посеять раздор, заколдовала служанку Смирны ГИППОЛИТУ и довела всю эту затею до неприятной чрезмерности.
Однажды вечером, когда Тиант с удовольствием напился – что полюбил делать с тех пор, как обнаружил прелести пьянства, дарованные богом Дионисом, – Гипполита под действием Афродитиных чар привела Смирну в комнату к отцу, на ложе к Тианту. Слишком пьяный, чтобы сомневаться в собственной удаче, царь жадно овладел дочерью. Во тьме ночи и в тумане вина он не узнал плод чресл своих – понял лишь, что эта юная, желанная и пылко на все готовая девушка явилась ублажить его, как эдакий божественный суккуб.
Через неделю подобных настойчивых и радостных посещений Тиант, проснувшись поутру, решил узнать об этой девушке побольше. Объявил, что наградит горой золота любого, кто выяснит личность таинственной незнакомки, что с недавних пор придает его ночам столь необузданную приятность.
Смирна претворяла свою страсть в жизнь в некой безумной грезе сладострастия, но, услыхав, что весь Кипр пытается выяснить тайну ее ночных визитов к Тианту, сбежала из дворца и спряталась в лесу. Хотела умереть, но не могла предать ребенка, который – она это ощущала – уже начал расти у нее внутри. Жалуясь на людские законы, сделавшие из ее любви преступление, она обратилась к небесам, чтобы смилостивились над ней[219]. В ответ на ее молитвы боги превратили Смирну в плакучее мирровое дерево.
Через десять месяцев дерево треснуло и исторгло смертного младенца-мальчика. Наяды умастили ребенка нежными слезами, капавшими с дерева, – бальзамом, который до сих пор остается источником важнейших масел, связанных с рождением и коронацией, – и назвали мальчика Адонисом.
Малыш Смирны вырос и превратился в юношу несравненной физической привлекательности. Ох, я уже столько раз это написал, что вы мне вряд ли поверите. Но правда: все, кто смотрел на него, оказывались сражены навеки; правда и то, что его имя стало нарицательным для воплощений мужской красоты. Нам по крайней мере нужно иметь в виду, что Адонис оказался до того пригож, что привлек к себе – как никакой другой смертный – внимание той, что приложила столько усилий, лишь бы он появился на свет, – самой богини любви и красоты Афродиты.
Они стали любовниками. Путь к этому соитию был безумен и мучителен: богиня в пагубной мстительности подстроила так, что отец совершил запретное с дочерью, из-за чего родился ребенок, которого Афродита полюбила, возможно, глубже, чем кого бы то ни было. На подобную душевную неразбериху и целой жизни, положенной на психотерапию, скорее всего, не хватило бы.
Всё они делали вместе, Адонис и Афродита. Она знала, что другие боги не переносят этого юношу – Деметра и Артемида с трудом терпели всех этих девиц, что сохли по нему, Гера намертво не одобряла столь постыдное и вопиюще непристойное оскорбление священного института брака и семьи, а Арес из-за пылкой влюбленности супруги бушевал от ревности. Афродита улавливала все это – и решила во что бы то ни стало оградить Адониса от любого вреда, какой могла бы нанести ее враждебная семейка.