Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 52)
Эхо поскакала дальше, довольная, что принесла пользу подружке-нимфе и самому Зевсу. Если по-честному, она была бы так же счастлива заступаться и за какую-нибудь любовную парочку простых смертных. Ее радовало упрощать жизнь всем влюбленным, где угодно. Сама она никогда по-настоящему не увлекалась, если не считать увлечения помощью другим в любви, и это увлечение она считала высшей любовью. Таково было ее самоотречение, что ей и в голову не пришло сообщить Зевсу или своей сестре о собственном полезном поступке, а кто-нибудь заинтересованный в награде на ее месте наверняка не упустил бы возможности. Эхо пела, собирая цветочки, и чувствовала, что жизнь нимфы – хороша.
Эхолалия
Назавтра Гера, уже вернувшись на олимп, послала за зябликом, нашептавшим ей о Зевсовой неверности.
– Ты мне наврал, – завопила она. – Выставил меня дурой!
Гера схватила зяблика за клюв, тот едва мог дышать, и уже собралась наказать его эдак причудливо и ужасно, что у нас бы навсегда поменялось представление об этих птичках, но тут подружка зяблика заметалась у ушей и над шевелюрой богини и отважно запищала:
– Но, государыня, он сказал тебе правду! Я видела там Царя Зевса своими глазами. Пока ты беседовала с той нимфой Эхо, он возлежал с наядой менее чем в полумиле от тебя. Не веришь мне – бабочки и цапли тебе скажут. Спроси жриц в феспийском храме, когда Зевс последний раз навещал его. Его там три луны уже не видели!
Гера ослабила хватку, и зяблик, успевший налиться чуть ли не пунцовым, вновь задышал – однако грудки у зябликов до сих пор красноватые.
Когда Гера и ее павлинья колесница возникли вновь, Эхо игриво плескалась в ручье. Нимфа с брызгами погребла к берегу поприветствовать богиню, и на пухлом личике ее расплывалась широченная гостеприимная улыбка. Но улыбка радушия быстро сменилась круглым «О» страха: Эхо разглядела ярость на лице богини.
– Что ж, значит, – с ледяным спокойствием промолвила богиня, – говоришь, моего мужа тут не было. Говоришь, вчера он был не здесь. Говоришь, он был в Феспиях, освящал храм.
– Так… так я, во всяком случае, поняла, – пробормотала напуганная Эхо.
– Ты дура, сплетница, болтунья, подлюка и
– Я… – Эхо впервые в жизни не нашлась с ответом.
– Вот и заикайся, вот и спотыкайся. Нравится тебе собственный голос, а? Слушай тогда…
Гера выпрямилась и вскинула руки. Глаза у нее, казалось, вспыхнули пурпурным светом. От величия этого зрелища Эхо содрогнулась и пожалела, что земля немедленно ее не проглотит.
– Повелеваю речи твоей, зловредной и лживой, замереть. Отныне ты будешь нема, пока с тобой не заговорят. Не будет у тебя власти ответить – лишь повторять то, что тебе сказали. Отменить это проклятие никому не под силу. Лишь мне. Понятно?
– …мне понятно! – воскликнула Эхо.
– Вот что бывает, если не слушаться богов.
– …слушаться богов!
– Пощады никакой. Жалости не будет.
– …никакой жалости не будет!
Фыркнув и торжествующе скалясь, Гера удалилась, оставив несчастную нимфу дрожать от страха и бессилия. Как бы ни пыталась она заговорить, никакие слова не получались. Горло у Эхо всякий раз будто перехватывало, сдавливало. Какая-то ее сестрица наткнулась на нее и увидела, как Эхо беззвучно срыгивает и плюется.
– Эй, Эхо, ты чем занимаешься?
– Ты чем занимаешься? – сказала Эхо.
– Я первая спросила. – Я первая спросила.
– Нет,
– Ах, раз ты так, ну тебя.
– Ну тебя! – крикнула Эхо ей вслед, сама не своя от горя.
Один за другим все ее друзья и родичи отвернулись от нее. Проклятие, обрушившееся на ту, что жила ради веселых сплетен, что превыше всего ценила радостную болтовню и все удовольствие получала от пустяковых острот, оказалось таким кошмарным, что Эхо желала только одного: остаться одной и маяться в безмолвных муках.
Эхо и Нарцисс
В болезненное одиночество личного ада эхо однажды ворвались смех, крики и бойкий шум охоты. Феспийские юноши загнали вепря в чащу, и один охотник оторвался от остальной ватаги. То был юноша непревзойденной красоты, и Эхо, которую нежная страсть обходила всю жизнь стороной, мгновенно втюрилась.
Юношей был Нарцисс, повзрослевший и похорошевший пуще прежнего. Он тоже ни разу не оказывался жертвой нежной страсти. Он так привык к тому, что девушки и юноши, мужчины и женщины, фавны и сатиры, нимфы и дриады, ореады и кентавры, да и вообще любые существа, разумные и неразумные, визжат, вздыхают или падают в обморок в его присутствии, что считал всю эту любовь чепухой. Вменяемых людей она превращает в идиотов. Нарцисс терпеть не мог, когда по нему сохли и дохли. Его бесил этот отчетливый взгляд любви, что вспыхивал в глазах окружающих. Было в этом взгляде нечто сердитое и уродливое. Нечто голодное, потерянное и отчаянное, мрачное, навязчивое и несчастное.
Любовь и желание казались Нарциссу болезнью. Этот урок он усвоил самым неприятным способом еще год назад, когда юноша АМИНИЙ заявил ему о своей любви. Нарцисс ответил, изо всех стараясь быть доброжелательным, что это чувство не взаимно. Однако Аминий не принял отказ за ответ и принялся преследовать Нарцисса по пятам. Шел за ним утром до школы, тащился следом и пялился, как потерянный обожающий щенок, пока у Нарцисса не иссякло терпение и он не наорал на Аминия, чтоб тот убирался и больше к нему и близко не подходил.
В ту ночь Нарцисс проснулся от странного звука у своей спальни. Глянул в окно и увидел в лунном свете, что Аминий вешается на груше, увидел веревку у него на шее.
Юноша бросил Нарциссу проклятие и испустил дух.
– Будь столь же несчастен в любви, как и я, прекрасный Нарцисс![224]
С тех пор Нарцисс взял себе за привычку опускать голову, по возможности прикрывать все тело и быть с посторонними немногословным и резким, никогда не встречаться с ними взглядом.
Но сейчас он огляделся и понял, что остальная охота умчала, а он – восхитительно один. Решил Нарцисс воспользоваться прохладой речных вод и манящего мшистого берега. Сбросил одежду и нырнул.
Лишь завидев этот гибкий золотой силуэт, наполовину залитый солнцем, наполовину рябой от тени, эти черты, волнистые в воде, Эхо затаила дыхание. Но когда, подглядывая сквозь листву, узрела это лицо, прекрасное, прекрасное лицо Нарцисса, она утратила власть над своими чувствами. Если б не проклятие Геры, Эхо бы тут же окликнула незнакомца. Но ей пришлось глядеть в безмолвной оторопи, как этот нагой юноша складывает одежду, лук и стрелы в траву и устраивается, распластавшись, спать.
Когда любовь приходит поздно, она является как смерч. Все существо несчастной Эхо сотрясало от чувств к этому невероятному красавцу. Ни от чего, даже от ужаса Гериного проклятия, не билось ее сердце так бешено. Кровь колотилась и плескалась в ушах. Словно Эхо оказалась в середке великого урагана. Ей просто
Само собой, мы с вами знаем, что Космос и мироздание не имеют никакого смысла – и не имели никогда. Несчастной Эхо предстояло установить эту истину самостоятельно.
То ли ее шумное сердце, то ли крик птицы разбудили его, но спавший Нарцисс открыл глаза, как раз когда Эхо приблизилась.
Взгляды их встретились.
Эхо была хорошенькой нимфой – даже красивенькой. Но Нарцисс заметил лишь ее глаза. Опять этот взгляд! Этот изможденный, изголодавшийся, измотанный вид. Эти просящие, призывные глаза. Фу!
– Ты кто? – спросил он, отворачиваясь.
– Ты кто?
– Неважно. Это мое дело.
– Это мое дело!
– А вот и нет. Из-за тебя сон ушел.
– Из-за тебя сон ушел!
– Видимо, как и у всех прочих, у тебя ко мне любовь.
– Ко мне любовь!
– Любовь! Достала эта любовь.
– Стала эта любовь!
– Ни за что. Не надо мне. Уходи!
– Не уходи!
– Рыдай по мне сколько влезет. Ненавижу тебя.
– Вижу тебя!
– Перестань, а? Брось! – вскричал Нарцисс. – Иди!
– Брось, иди!
– Ты меня с ума сводишь.
– С ума сводишь!
– Брысь отсюда, иначе я сорвусь отчаянно…
– Отчаянно!
– Не искушай меня, а?
– Искушай меня-а!