Стивен Эриксон – След крови (страница 36)

– Похоть не так уж страшна на вид, – парировал Хордило.

– Что, правда? Баба настолько ею очарована, что прямо из одежки выпрыгивает? В смысле, совсем как любовь? Любовь, с которой сорвана вся сказочная вуаль?

– Какая еще вуаль? Здешние девицы не носят вуали, придурок. Суть в том, Акль, что каждую ночь они видят то, к чему привыкли, и их это вполне устраивает. А мертвые глаза – совсем другое дело. От них дрожь пробирает до глубины души.

– А от моего отражения в окне тебя в дрожь не бросает, Стинк?

– Имейся у меня бывшая жена, у нее, вероятно, были бы твои глаза.

– Не сомневаюсь.

– Но вряд ли мне стоит тебе напоминать, чего я, по счастью, избегал все эти годы. Ну… скажем так, не всегда, но почти все время. Есть предел тому, что я в состоянии переварить, – если понимаешь, о чем я.

– Я тебя понимаю, Стинк. Ну… иногда, но не всегда, уж больно у тебя утонченная натура.

Хордило что-то буркнул в ответ и тут же нахмурился. Страхотоп уже должен был появиться снова, совершая второй круг. Селение было небольшим, и с обходами Страхотоп справлялся прекрасно, по-другому он просто не умел.

– Довольно странно… – сказал Стинк.

– Что такое?

– Голем Клыкозуба, Страхотоп…

– И что с ним?

– Он появился, как обычно…

– Да, я видел.

– Он ведь ходит по кругу? Вот только назад так и не вернулся.

Акль пожал плечами:

– Может, с кем-то разбирается.

– Страхотоп ни с кем не разбирается, – ответил Хордило, щурясь и протирая тусклое стекло. – Чтобы навести порядок, ему достаточно просто появиться. Никто не станет спорить с гигантской грудой разъяренного железа. Особенно если при ней имеется двуручный топор.

– Мне не нравится ведро, что у него вместо головы, – заметил Акль. – Никто ведь не станет разговаривать с ведром? В смысле, лицом к лицу. Но оно не железное, Стинк.

– Вполне себе железное.

– Наверняка из олова или свинца.

– Нет, железное, – возразил Хордило. – Уж я-то знаю, я работаю вместе со Страхотопом.

– Работаешь? Да ты просто отдаешь ему честь, когда проходишь мимо. Непохоже, что вы с ним друзья, Стинк.

– Я палач повелителя, Акль. Страхотоп и его братья следят за порядком. Все организовано четко. Мы работаем на повелителя крепости Аспид. Големы – как бы его правые руки, а я левая.

– Правые руки? И сколько же их у него?

– Посчитай сам, придурок. Шесть правых рук.

– Включая и его собственную?

– Ладно, семь правых рук.

– И еще две левых?

– Верно. Полагаю, даже мертвецы умеют считать.

– О да, я умею считать, друг мой, но это вовсе не значит, что все сходится, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет! – Хордило яростно уставился на отражение в оконном стекле. – Не понимаю.

– Значит, ведро железное? Что ж, прекрасно. Страхотоп куда-то пропал, и даже я вынужден признать, что это весьма странно. И возникает вопрос: почему, будучи палачом и констеблем, или как это там у вас называется официально – будем откровенны, ты каждый день заявляешь что-то новое, – ты вообще тут сидишь сложа руки? На улице холодно. Может, он заржавел. Или замерз. Срочно иди за ведром смазки – именно так поступил бы в данных обстоятельствах настоящий друг.

– Так я и сделаю, – сказал Хордило, вставая и запахивая плащ. – Просто чтобы хоть что-то тебе доказать. Выйду прямо в эту ужасную погоду, дабы выяснить, что случилось с моим товарищем.

– Возьми деревянное ведро для смазки, – посоветовал Акль. – Вряд ли тебе хочется обидеть своего друга?

– Сперва пойду к тележнику Келпу, – кивнул Кордило, поправляя пояс с мечом.

– За смазкой?

– Совершенно верно. За смазкой.

– На случай, если твоего друга заклинило?

– Угу… К чему все эти дурацкие вопросы?

Акль откинулся на стуле, выставив перед собой перепачканные ладони:

– С тех пор как я умер или, вернее, не умер, хотя должен был, меня преследует навязчивое стремление к… скажем так, точности. Я, видишь ли, питаю отвращение к любого рода неопределенности. К серой зоне, понимаешь? Ну, знаешь, когда приходится выбирать между двумя возможностями. Скажем, дышать и не дышать. Или быть живым и быть мертвым. Отсюда вполне логично вытекает и желание знать, сколько рук у повелителя Клыкозуба. А таковых у него, по моим подсчетам, аж девять: семь правых и две левых, что, полагаю, означает, что он редко ошибается.

– Во имя Худа, о чем ты вообще толкуешь, Акль?

– Да так, ни о чем. Просто раз уж мы друзья, в смысле, ты и я… так же, как вы друзья со Страхотопом… В общем, я хочу сказать, что, похоже, от этой стужи я уже едва шевелюсь. Может, мне и не нужна смазка, но если вдруг увидишь, что я лежу на улице без движения… в общем, Стинк, коли увидишь меня таким, не хорони, пожалуйста.

– Потому что ты не мертв? Да ты уже не можешь быть мертвей, чем сейчас, идиот. Но я не стану тебя хоронить. Может, сожгу на костре, лишь бы положить конец нашим дурацким разговорам. Считай, что я тебя предупредил. Если вдруг увижу тебя заледеневшим, для меня ты лишь дрова на растопку, и не более того.

– Тоже мне, друг называется.

– Верно соображаешь. Я не вожу дружбу с мертвецом, которого даже не знаю.

– Ну да, только с грудами заколдованного железа, у которых вместо головы ведра.

– Так и есть. Что ж, по крайней мере в этом мы друг друга поняли. – Хордило отодвинул стул и направился к двери, в последний раз бросив взгляд на смотревшего в окно Акля. – Эй, не мог бы ты пялиться куда-нибудь в другую сторону? Не хочу, чтобы меня преследовали твои мертвые глаза.

– Может, они и мертвые, – медленно улыбнулся Акль, – но уродов распознают с первого взгляда.

Хордило уставился на собеседника. И изрек:

– Ты напоминаешь мне мою бывшую жену.

Собиратель Вуффин Гагс жил в хижине у самого берега, куда часто выбрасывало обломки судов, потерпевших кораблекрушения. Он построил ее сам из принесенной морем древесины и остатков многих кораблей, которые налетели на рифы, нанесенные лишь на редкие карты с мрачной пометкой «Гиблые воды». Местные именовали их Рассветным сюрпризом. Ночные бури в окрестностях этого мыса были злобными, кровожадными, мстительными, холодными и жестокими, будто забытая любовница, и Вуффин пристроил к своему жилищу крыльцо, с которого он мог наблюдать их ночные тирады, облизывая губы в надежде, что вместе с разбитыми обломками и слабыми криками несчастных жертв ночь принесет ему нечто новое и чудесное.

Но здесь, у берега, было холодно: деревянные стены покрылись трещинами, а ветер отполировал их, будто кость. И потому Гагс построил стены в два слоя, в течение трех десятилетий заполняя пространство между ними волосами, которые срезал с собственной головы и бороды.

Исходивший от этой прослойки запах не слишком радовал гостей или незнакомцев, которые заходили к нему хотя бы затем, чтобы взглянуть на добычу, собранную после очередного кораблекрушения, и подобные визиты со временем становились все более редкими, вынуждая Вуффина, нагрузив тачку, отправляться на утренний рынок, что открывался на центральной площади Спендругля раз в несколько недель. Подобные путешествия утомляли Гагса, навевая хандру, и зачастую он возвращался к концу дня всего лишь с горсткой надкушенных оловянных монет, считавшихся местным платежным средством.

В последнее время он предпочитал оставаться дома, особенно теперь, когда Удел захватил сумасшедший колдун и появлявшимся здесь чужакам частенько представлялась возможность насладиться прекрасными видами Спендругля с высоты виселицы. Вылазки Вуффина стали редкими, он всерьез опасался, что однажды его могут принять за одного из этих несчастных пришельцев.

Прошлой ночью он слышал, как с грохотом разбился корабль, налетев на риф, будто ударившийся о шипастую шкуру дхэнраби безногий конь, но утром было невероятно холодно, а Вуффин знал, что, когда солнце поднимется чуть повыше и ветер подует в другую сторону, времени у него будет более чем достаточно.

Единственную комнату в его хижине освещали и согревали полдюжины корабельных фонарей, иногда шипевших от дождевых капель, пробивавшихся сквозь тяжелые просмоленные балки крыши. Он сидел на краю старого капитанского кресла, кожаная обивка которого покрылась пятнами соли, но во всем остальном была вполне пригодна, наклонившись далеко вперед, чтобы каждый волосок, соскобленный с его подбородка и щек, и каждая срезанная с головы прядь упали на выцветшую оленью шкуру, лежавшую у него между ног. Недавно Гагс начал подумывать о том, чтобы пристроить к дому еще одну комнату…

И тут он услышал доносящиеся с берега голоса. После кораблекрушения в живых кто-то оставался редко, учитывая скалы у берега, смертоносное подводное течение и прочее. Отложив бритву, Вуффин тряпкой стер с лица мыльную пену. Чисто из приличия следовало спуститься на берег и встретить гостей, может, даже предложить им кружку подогретого рома, чтобы прогнать холод из жил, а потом с улыбкой показать им дорогу в Спендругль, дабы Хордило мог их там арестовать и повесить. Местные развлечения оставляли желать лучшего, но могло быть и намного хуже.

«Например, я сам мог бы болтаться под каменной стеной Аспида, а чайки дрались бы за мое нежное мясо», – подумал Гагс. Нет уж, подобное нисколько его не развлекало.

К тому же в награду за доставку несчастных глупцов прямиком в его руки Хордило делился с Вуффином, отдавая часть их одежды и имущества собирателю, о чем тот сразу же вспомнил, натягивая прекрасные кожаные сапоги, так что вылазка на пронизывающий холод того стоила. Поднявшись с кресла, Гагс надел плащ из овчины, сшитый из четырех шкур таким образом, что головы покрывали плечи, а задние ноги, подобно грязным косам, свисали вдоль бедер. Когда-то Вуффин был крупным мужчиной, но годы иссушили его мышцы, и теперь он почти целиком состоял из костей и сухожилий, обтянутых сморщенной кожей. Вряд ли в нем осталось так уж много нежного мяса, но он знал, что клятые чайки, будь у них такая возможность, обязательно найдут хоть один лакомый кусочек.