Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 159)
– Не буду.
Лес носил следы многолетней вырубки – множество пней, широкие промежутки между деревьями. Сэрен услышала, как Корло за спиной развернулся и зашагал к поляне. Как только вокруг воцарилась тишина, она сразу же пожалела об одиночестве. Нахлынули желания – нездоровые и неприятные. Она уже никогда не почувствует себя чистой – эта истина толкнула ее мысли в противоположную сторону, как будто что-то в ней хотело загрязнить собственную плоть еще больше, до самого предела. А почему бы и нет?
Совсем одна, напуганная сама собой и кипящими внутри нее страстями, Сэрен шла вперед, не разбирая дороги. Все глубже в лес. Пней вокруг, уже совсем прогнивших, было все меньше, палых ветвей и даже целых упавших деревьев – все больше. Вечереющее солнце едва пробивалось сквозь кроны.
Физические повреждения ничего не значили. Не несли никакого смысла. Впрочем, у боли смысл есть, хотя бы в том, что она напоминает: ты еще не умерла. Раз к нормальной жизни возврата нет, следует поискать другие удовольствия. Заботливо их взращивать, учить тело и душу новым радостям, более темным…
На поляне впереди возвышались какие-то фигуры.
Сэрен резко остановилась.
Неподвижные, наполовину вросшие в землю среди высокой травы, отклонившиеся в разные стороны от вертикали. Статуи. Это ведь были земли тартеналов, вспомнила Сэрен. До того, как летерийцы обрушились на окрестные племена. Даже имя города Дреш было тартенальским, как и названия окрестных поселений – Деннера, Лана, Броуса.
Всего пять статуй. Формой напоминают людей, однако настолько изъедены временем, что черт уже почти не различить, от вырезанных в граните глазниц остались лишь неглубокие впадины. Все по пояс в земле – значит, будь они видны целиком, каждая была бы ростом с тартенала. Что-то вроде пантеона, подумала она, но имена и лица соскоблены чередой столетий, прошедших с тех пор, как на лужайке состоялось последнее богослужение.
Летерийцы тогда почти стерли тартеналов с лица континента. Из всех их многочисленных завоеваний это было ближе всего к полному геноциду. Вспомнились строки из исторического трактата, написанного непосредственным свидетелем тех событий:
На подобные мрачные страницы летерийской истории, как она знала, было принято закрывать глаза. Для культуры, согласно которой летерийцы считались носителями прогресса, дарующими свободу от оков первобытной жизни, изуверских традиций и порочных ритуалов, их как бы не существовало. Летерийцы были избавителями, именем цивилизации освобождавшими несчастные народы от власти жестоких тиранов. То, что летерийцы склоняли их при этом под собственное ярмо, обычно игнорировалось. В конце концов, к успеху и цели вела только одна дорога – вымощенная золотом, поддерживаемая в исправности сборщиками налогов; и пройти по ней были достойны лишь свободные.
И познать несчастье. Признавалось естественным, что кто-то движется по дороге успеха быстрей остальных. Что всегда найдутся те, кто способен лишь ползти. Или даже будет отброшен на обочину. В конце концов, законы природы тоже не отличаются мягкостью.
Те, кто поклонялся статуям, умерли, пытаясь их защитить, но жертва была напрасной. Память не хранит верности прошлому, забирая из него лишь то, что требуется в настоящем. Интересно, подумала Сэрен, а у тисте эдур то же самое? Подвергают ли они часть собственного прошлого намеренному забвению, придают ли нелицеприятной правде такую форму, что она превращается в утешительную ложь? Страдают ли от того же самого недостатка, от необходимости переписывать историю, чтобы справиться с глубоко укорененной неуверенностью в себе, той пустотой внутри, которая отдается болезненным эхом собственной ничтожности? Не было ли все летерийское стремление к прогрессу не чем иным, как безнадежной попыткой чего-то достичь, в то время как в глубине души, на инстинктивном уровне всегда существовало смутное понимание, что игра ничего не значит, а победа в ней лишена смысла?
Понимание должно было быть смутным, поскольку ясности достичь нелегко, а летерийцы не любят ничего нелегкого и обычно себя не утруждают. Они предпочитают простейшие эмоции, а сложные рассуждения их либо сердят, либо вызывают подозрения.
Сэрен коснулась ладонью плеча ближайшей статуи и с удивлением обнаружила, что камень под рукой теплый. Вероятно, нагрелся на солнце. Хотя нет, для этого он слишком горяч! Сэрен поспешно отдернула руку – еще немного, и она бы обожглась.
Она почувствовала беспокойство и, вздрогнув, отступила на шаг. И только сейчас увидела вокруг статуй кольца желтой травы, иссохшей от постоянного жара.
Похоже, боги тартеналов вовсе не умерли.
Позади послышался шорох. Она резко обернулась.
На краю поляны стоял Стальные Прутья:
– Корло сказал – здесь, в лесу… что-то не может найти покоя.
– Лучше бы он имел в виду лишь меня, – вздохнула Сэрен.
Стальные Прутья наклонил голову и криво усмехнулся. Сэрен подошла ближе.
– Тартеналы. Я‑то думала, что знаю эту местность. Тропы, старинные могильники, священные места. В конце концов, знать все это – моя обязанность как аквитора.
– И я надеюсь, что твои знания нам пригодятся, – кивнул Поклявшийся. – Я бы не слишком хотел вступать в Летерас под звуки фанфар.
– Согласна. Мы будем бросаться в глаза даже среди толпы беженцев. Тебе стоит подумать о том, где взять одежду, не так сильно похожую на униформу.
– Ох, подружка, вряд ли это поможет. Нас в любом случае примут за дезертиров и загонят в ряды обороняющихся. Но это не наша война, и мы не особо хотели бы иметь с ней дело. Возникает вопрос: сможешь ли ты провести нас в Летерас незаметно?
– Смогу.
– Хорошо. Ребята уже почти закончили со стременами.
Она бросила прощальный взгляд на статуи.
– Любопытно, да, подружка?
– Что именно?
– То, как долго живут старые обиды.
Сэрен снова обернулась к нему.
– Обиды? Тебе, я так понимаю, отлично знакомо это чувство?
– Корло слишком много болтает, – нахмурился Стальные Прутья.
– Если ты хочешь вернуть своему князю земли, что ты здесь-то делаешь? Я в жизни не слыхала про императора Келланведа; похоже, до его империи отсюда неблизко.
– Ну да, так оно и есть. Пойдем, нам пора.
– Прости, – сказала она, пробираясь следом за ним через лес. – Я сую нос не в свое дело.
– Это точно.
– Взамен ты тоже можешь задать мне любой вопрос.
– И ты ответишь?
– Возможно.
– То, что с тобой случилось в Трейте, совсем нехарактерно для женщин твоего типа. Как я понял, торговец, которому ты служила, покончил с собой. Он что, был твоим любовником?
– Не был… Но ты прав, вышло нехарактерно. Дело не только в Буруке Бледном, хотя мне следовало догадаться – по дороге назад он мне добрый десяток раз говорил чуть ли не напрямую. Наверное, я просто не желала верить. У императора тисте эдур есть летерийский советник…
– Халл Беддикт?
– Да.
– Ты его знала раньше?
Она кивнула.
– И теперь тебе кажется, что он тебя предал. Не просто как одну из летери, но тебя лично. Ну да, согласен, неприятно…
– А вот тут ты ошибаешься, Стальные Прутья. Я не чувствую, что он меня предал, в том-то и беда. Я слишком хорошо понимаю его – и его выбор.
– Жалеешь, что не осталась с ним?
– Нет. Я видела, как Рулад Сэнгар – император – возвращается к жизни. Если бы ими правил Ханнан Мосаг, колдун-король… может статься, я и решилась бы разделить судьбу тисте эдур. Но император…
– Возвращается к жизни? Что ты имеешь в виду?
– Он был мертв. Безнадежно мертв. Погиб в походе за мечом для Ханнана Мосага – на этом оружии что-то вроде заклятия. Меч так и не смогли забрать у него из рук.
– Их надо было просто отрубить.
– К тому, подозреваю, и шло. Но тут он вернулся.
– Ловко. Интересно, прокатит ли у него в следующий раз.
Они уже достигли опушки и увидели, что остальные на конях и ждут их. Последняя фраза Поклявшегося вызвала у Сэрен подобие улыбки:
– Если слухи не врут, уже прокатило.
– Его опять убили?
– Да. В Трейте. Какой-то солдат, причем вовсе не летериец. Просто подошел и сломал ему шею. Даже не задержался, чтобы выковырять золотые монеты…
– Худов дух, – пробормотал Стальные Прутья уже совсем рядом с лошадьми. – Остальным хоть не рассказывай.
– Почему?
– Про меня и так говорят, что я неудачно выбираю врагов, вот почему.