Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 157)
– Вы отобрали у него трон, государь. И меч, который, как он полагал, должен был по праву принадлежать ему.
– А, так он все еще хочет получить меч! – Рулад вдруг рассмеялся грубым, леденящим душу смехом. – Да и пусть заберет! Хотя нет, это исключено. Ну а наша жена?
– Майен сломлена. Флиртуя с вами, она не имела на вас видов. Вы были просто младшим братом жениха, а она искала союзника в семействе Сэнгаров. – Удинаас замолчал, видя, что Рулада вновь сотрясают спазмы, что эмоции уже довели его до самого края, до пропасти, и если он рухнет в эту пропасть, ничего хорошего не будет.
– Ты просто хочешь спасти ту рабыню, – хрипло прошептал император.
– Пернатая Ведьма испытывает ко мне лишь ненависть, государь. Я – должник, а она – нет. Моя страсть к ней – непозволительная наглость, за которую она меня наказывает.
– Твоя страсть?
Удинаас кивнул.
– Хотел бы я спасти ее от побоев? Конечно, хотел бы, государь. Так же, как и вы бы захотели на моем месте. Да вы ее и спасли, вот только что.
– Потому что это… отвратительно. Так кто же ты, Удинаас? Раб. И должник… Можно подумать, это как-то дополнительно тебя принижает в глазах других рабов.
– Летерийцы ничего не забывают, даже попав в рабство. Эту истину, государь, тисте эдур так и не поняли. В бедности и богатстве, на свободе и в рабстве мы возводим для своей жизни одни и те же декорации и разыгрываем в них одни и те же драмы. В конце концов, совершенно неважно, вознесет нас предназначение или уничтожит, – все будет так, как предрешено, и судьба наша в руках Странника.
Рулад не отрывал глаз от лица Удинааса.
– Халл Беддикт пытался объяснить мне то же самое, но он плохой оратор, и у него ничего не вышло. Получается, Удинаас, мы можем их завоевать, можем распоряжаться их телами точно так же, как сейчас распоряжаемся твоим и плотью остальных рабов, однако ту веру, которая руководит ими, руководит всеми вами, победить невозможно?
– Только уничтожить ее вместе с нами, государь.
– А Странник что же, судия каждой судьбы?
– Да, государь.
– И он действительно существует?
– В физическом смысле? Не знаю. Но это неважно.
– Ты прав, раб, – кивнул Рулад. – Неважно.
– Если вы завоюете Летер, государь, он вас поглотит. Ваш дух. Вашу… невинность.
Лицо Рулада искривилось в странной улыбке.
– Невинность. И это говорит столь короткоживущее существо. Нам следовало бы оскорбиться. И головы тебя лишить. Ты заявил, что эту войну не выиграть… И что нам думать?
– Ответ на этот вопрос – в вашей плоти, государь.
Рулад опустил взгляд. У него отросли длинные ногти, желтые и искривленные. Он постучал ногтем по монете на груди.
– Надо покончить с самой идеей богатства. И денег. Уничтожить иллюзию, заключенную в понятии цены.
Удинаас был поражен.
– Ага, – произнес император, – мы видим твое изумление. Похоже, нас все недооценивают, включая собственного раба. Однако, Удинаас, у тебя тоже весьма острый ум. Хвала Сестрам, что ты – не король Эзгара Дисканар, ибо в подобном случае нам пришлось бы нелегко.
– Король, быть может, и не опасен, государь, однако окружен опасными людьми.
– Да, седа, Куру Кван. Почему он до сих пор не вступил в схватку?
– Я задаюсь тем же вопросом, государь, – покачал головой Удинаас.
– Мы еще побеседуем с тобой, Удинаас. Но больше никто не должен об этом знать. В конце концов, что подумают окружающие – император советуется с рабом, как обустроить будущую империю! Поскольку мы оставим тебя при себе в качестве раба, не так ли? В глазах остальных ты так и будешь рабом. К тому же мы опасаемся, что если тебя освободить, ты нас покинешь. – Голос Рулада внезапно задрожал.
– Государь, я вас не оставлю. Это я возложил монеты на вашу кожу, и нет мне прощения. Поэтому я останусь с вами, до самого конца.
Рулад отвел от Удинааса жуткий взгляд своих багровых от боли глаз.
– Разве ты способен понять меня, Удинаас? Я так…
– Да, государь. Способен.
Император закрыл глаза ладонью.
– Она готова утопиться в белом нектаре.
– Да, государь.
– Мне следовало бы отпустить ее… но я не могу! Ты понимаешь, почему, Удинаас?
– Она носит вашего ребенка.
– У тебя действительно яд в крови, Удинаас, иначе откуда ты столько знаешь…
– Подумайте, государь, не послать ли вам за Урут. За вашей матерью. Майен нуждается… в ком-нибудь.
Рулад, не отрывая от глаз искалеченной руки, кивнул.
– Скоро мы соединимся с армией Фира, через пять или шесть дней. Урут тоже прибудет туда. Тогда… да, я поговорю с матушкой. Мое дитя…
В долине внизу пылала ферма, но никто вроде бы пожар не тушил. Все разбежались. Сэрен Педак продолжила обрезать волосы пастушьим ножом, который дал ей один из солдат, стараясь, чтобы они были как можно короче. Поклявшийся стоял неподалеку вместе с Корло, магом отряда. Они тоже смотрели на огонь вдали и негромко беседовали.
Где-то к юго-востоку от Дреша, в полудне пути от побережья. Она не могла поверить, что вторгшиеся эдур уже поблизости, однако дороги были забиты беженцами, стремящимися на восток, к Летерасу. В толпе часто попадались дезертиры, а по канавам тут и там валялись трупы – жертвы грабежа или изнасилования.
Похоже, среди разбойников, что устроили охоту на беженцев, изнасилования стали излюбленным способом досуга. Доведись Сэрен передвигаться в одиночку, она, скорее всего, уже была бы мертва. В каком-то смысле так было бы даже легче. Поскольку означало бы конец ее мучениям, терзающему ощущению утраченной чистоты. В памяти снова и снова возникала картина того, как Стальные Прутья убивает мародеров. И ее собственный хриплый голос, призывающий его остановиться во имя милосердия.
Странник свидетель, теперь она об этом жалела. Следовало дать ему поработать над подонком. А еще лучше было бы взять его с собой. С вырезанными глазами, отрубленным носом, без языка. Сейчас она могла бы срезать с него кожу, полоску за полоской, вот этим самым ножом. Как-то раз она слышала историю про торговца в одном отдаленном селении, взявшего привычку насиловать молоденьких девушек, пока однажды ночью женщины не устроили ему засаду. Торговца избили, связали ему руки, потом плотно обмотали бедра тканью, в которую были насыпаны колючие терновые ветки, и привязали на спину собственного коня. От острых шипов животное обезумело. Где-то на лесной тропинке коню удалось наконец избавиться от всадника, который к тому моменту уже истек кровью. Согласно рассказу, на лице покойника было написано страдание большее, чем способен перенести простой смертный, что же до того, что осталось у него между ног…
Она срезала последнюю прядь грязных волос и бросила в костер. Вонь была чудовищной, однако, натолкнись на человеческие волосы колдун в составе одной из шаек или просто шаман-одиночка, он не преминул бы их использовать. Как ни печально, когда подобным людям выпадает возможность подчинить себе чужую душу, мало кто способен устоять перед искушением.
Корло что-то крикнул солдатам, и внезапно они бросились вниз по склону к горящей ферме. На вершине остались лишь Сэрен и Стальные Прутья. Гвардеец подошел поближе.
– Ты их слышишь, подружка?
– Кого?
– Лошадей. В конюшне. Огонь перекинулся на крышу. Фермер не забрал с собой лошадей.
– Странно.
Он присел на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.
– Удивительно, что почти никто из местных не умеет ездить верхом.
Она опять взглянула на ферму.
– Скорее всего, хозяин разводил коней для армии. Сама идея кавалерии пришла к нам из Синецветья – как и большая часть кавалерийских лошадей. До той поры наша культура не знала верховой езды. Ты ведь не видел летерийскую кавалерию на параде? Сущий хаос. И это спустя – сколько? – шестьдесят лет. При том, что наших конников тренируют синецветские офицеры.
– Вам следовало импортировать из Синецветья собственно кавалерию. Раз они в этом мастера, надо пользоваться. Чужой образ жизни так просто не позаимствуешь.
– Наверное. Вы все, я так понимаю, умеете ездить?
– Да. А ты?
Она кивнула, вложила нож в ножны и поднялась.