Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 98)

Парень проснулся весь в поту, чувствуя боль в груди: он слишком долго задерживал дыхание, пытаясь противостоять воображаемому давлению.

Аратан сел, оглянулся вокруг и понял, что утро еще не наступило. Его отец стоял возле лошадей под странными деревьями. Казалось, будто Драконус смотрит на восток – в сторону селения или, возможно, еще дальше.

«Кто знает, – подумал Аратан, – возможно, он видит сейчас сам Харканас, Цитадель и скрытую во тьме женщину, восседающую на троне».

На Троне Ночи. Снова завернувшись в одеяло, Аратан уставился на звезды над головой. Их искаженные узоры наводили на мысль о лихорадке, сводящей мир с ума, и ощущение этого безумия повергало в ужас маленького мальчика, в глазах которого стояли холодная вода и осколки льда, а мать не приходила на его зов, как бы он ни плакал.

Когда-то он был этим мальчиком. Но сколько бы у него ни возникало вопросов, со временем все они отступали прочь, ибо ответить на них было невозможно. Аратан подумал о даре, который ему предстояло принести Повелителю Ненависти, и понял, что дар этот настолько мелок и бесполезен, что вполне может показаться оскорблением. Но у него ничего больше не было.

Раскан считал, что Олар Этил – мать Аратана, но юноша знал, что это не так. Он понятия не имел, откуда взялась эта уверенность, однако не пытался ее оспаривать. Скорее уж ведьма напомнила ему сестру Подлость в раннем детстве, когда девочка, еще совсем маленькая и пухленькая, только училась ходить. Она очень любила забираться в разные укромные места, улыбаясь и напевая, поскольку еще не знала, что означает данное ей имя. Что-то в лицах их обеих, юном и старом, показалось ему очень похожим.

Услышав шаги, Аратан поднял голову и увидел стоящего над ним отца. Мгновение спустя Драконус присел рядом, держа в руках глиняную фигурку, которая, казалось, так и кричала о похоти, поразив юношу своей чрезмерной чувственностью. Один из даров ведьмы.

– Это тебе, – сказал отец.

Аратану захотелось отказаться, но вместо этого он сел и взял фигурку.

– Скоро рассветет, – продолжал Драконус. – Сегодня я отошлю Ринта, Ферен и Раскана обратно.

– Обратно?

– А мы с тобой поедем дальше, Аратан.

– Мы бросим их?

– Они нам больше не нужны.

«А потом, в один прекрасный момент, ты бросишь и меня тоже. Я стану больше тебе не нужен».

– Отец, – попросил юноша, сжимая фигурку в руках, – не трогайте ее.

– Кого?

– Ферен, – прошептал он.

«И дитя, которое она носит. Мое дитя».

Аратан увидел, как посуровело лицо отца.

– Не будь глупцом, Аратан. – Он нахмурился еще сильнее.

– Просто оставьте их в покое. Пожалуйста.

– Я ничего им не сделаю, – проворчал Драконус и быстро выпрямился. – Поспи еще, если получится. Нам сегодня придется далеко ехать.

Аратан снова опустился на жесткую землю, прижимая фигурку к груди, будто младенца. Он только что воспротивился отцу, пусть даже требование его и прозвучало как мольба. Настоящий сын умеет проводить линии на песке, заявляя права на собственную жизнь и все то, что он считает в ней важным. Именно это означало взросление – право на свою территорию и право ее защищать. Настало время соперничества, поскольку им обоим не хватало места, и прежнего спокойствия как не бывало, но, возможно, когда-нибудь оно сможет вернуться. Если позволит отец. Если захочет сын. Если оба они найдут общий язык.

Аратан задумался о том, перестанет ли он когда-нибудь бояться отца, а потом, глядя на водоворот звезд на бледнеющем небе, представил себе то время, когда отец начнет бояться его самого. Наступит ли оно?

Ему показалось, будто он слышит шепот ведьмы: «Там огонь, мой мальчик. Когда любовь твоя станет невыносима, призови этот огонь».

Гладкие очертания фигурки в его руках излучали тепло, будто обещая жар любви.

Когда Аратан закрыл глаза, к нему снова вернулся кошмар, и на этот раз он увидел на дне пруда женщину, которая совала руку себе в живот и вытаскивала оттуда младенцев, одного за другим. Она перекусывала веревки и отталкивала от себя детишек, которые беспомощно тонули.

На краю пруда собрались другие женщины, извлекая из воды безжизненные тельца. Они запихивали младенцев себе в животы, а потом уходили.

Но одна женщина осталась, и поверхность пруда перед нею была чиста: ни единого трупика. Она не сводила взгляда с воды, и Аратан услышал ее тихое пение. Слов он понять не мог, но они разрывали душу. Когда незнакомка повернулась и пошла прочь, Аратан понял, что она идет к морю. Она уходила, чтобы никогда не вернуться, а потому так и не увидела самого последнего малыша, который боролся с обломками льда, пытаясь дотянуться до руки, которой не было.

А на камне, глядя на все это, сидел его отец и резал веревки на куски подходящей длины.

Раскан проснулся поздним утром, ощутив, как лучи солнца вонзились в его мозг подобно зазубренным копьям. Ругая себя за слабость, он медленно сел.

Двое пограничников растянулись в тени деревьев. Позади были все так же привязаны лошади, но их почему-то оказалось меньше, чем обычно. Сержант призадумался было, куда могли подеваться остальные, но тут на него вдруг нахлынула невероятная жажда, и он в отчаянии огляделся вокруг в поисках бурдюка с водой. Кто-то оставил один неподалеку, и Раскан подтащил его к себе.

Пока он пил, возможно чересчур жадно, Ринт сел и взглянул на него.

– Если хочешь позавтракать, то еще осталась еда, – сказал пограничник.

Раскан опустил мех.

– Куда они уехали? – спросил он.

Ринт пожал плечами.

«Я опозорил своего повелителя».

– Куда они уехали? – повторил Раскан, поднимаясь на ноги. Боль в голове усилилась, и он судорожно вздохнул, ощутив, как его внутренности буквально переворачиваются. – Что я вчера такое пил?

– Медовуху, – ответил Ринт. – Целых три фляги.

Ферен поднялась с земли, отряхивая с одежды траву и сухие листья:

– Нам нужно возвращаться, сержант. Они уехали дальше без нас. Таков приказ Драконуса.

Раскан не сразу сообразил, что тупо таращится на женщину. Он заметил, что по сравнению со вчерашним днем ее живот вроде бы слегка увеличился, хотя этого, разумеется, не могло быть. Возможно, она просто всегда была полной? Сержант попытался вспомнить, но не смог.

– Что-то изменилось, – произнес Ринт. – Мы не знаем, что именно. Повелитель приказал нам вернуться обратно в Обитель Драконс. Это все, что нам известно, сержант. Вполне разумно ехать назад всем вместе, так что мы решили подождать тебя.

Раскан отвел взгляд, но кивнул.

«Я подвел своего повелителя. Каким-то образом… нет, не обманывай себя, старина. Все дело в проклятии той ведьмы. Именно из-за него ты сломался, сбежал, подобно трусу. И теперь Драконус вышвырнет тебя, точно так же как Сагандера».

Он подумал об Аратане, наверняка ехавшем сейчас рядом с отцом, и снова бросил взгляд на Ферен.

Но та уже седлала лошадь.

«Мальчишка мне приказывал. Это я, по крайней мере, помню. Он продемонстрировал железный характер своего отца, но слова его были великодушными. Удачи тебе, Аратан. Вряд ли я когда-нибудь снова тебя увижу».

– На юге сгущаются тучи, – заметил Ринт. – Я чувствую приближение дождя. – Он повернулся к Раскану. – Набей чем-нибудь брюхо, сержант. Если повезет, мы сумеем не попасть под дождь, а коли будет на то воля Матери-Тьмы, встретим Вилла и Галака.

– Может, Матерь-Тьма теперь и богиня, братец, – усмехнулась Ферен, – но уж тут она точно за нами не присматривает. Мы ведь не в Куральде Галейне, а даже если бы и были там… Ты что, всерьез веришь, будто Матерь-Тьма всеведуща?

– Она везде, где есть ночь, – сердито бросил он.

– Ладно, не стану спорить, – отозвалась его сестра, выводя лошадь из-под деревьев. – Я подожду вас у источника.

Раскан поморщился, заметив, что Ринт испуганно уставился на Ферен.

– Если вдруг увижу ту ведьму, – сказала она брату, дотрагиваясь до зашитой раны на щеке, – обязательно с ней поздороваюсь.

Вскочив в седло, женщина слегка вытащила меч из ножен на поясе и направилась в сторону селения.

Ринт поспешил к своей лошади.

– Просыпайся уже, сержант: я не собираюсь оставлять Ферен наедине с ведьмой.

– Не жди меня, – промолвил Раскан. – Найду вас по другую сторону селения.

– Как хочешь, – ответил пограничник. – Но в одном моя сестра точно права – тебе нужно сперва напоить лошадь.

– Без вас я бы, конечно, этого не сообразил.

Ферен не знала, возможно ли убить азатанайку, но намеревалась хотя бы попытаться. Она надеялась, что ведьма бродит где-то неподалеку: не разыскивать же ее по всем лачугам этой мерзкой деревни. И вообще Ферен была сыта по горло ощущением, будто ее использовали. Азатанаи не понимали, что такое собственность, – даже Гриззин Фарл вторгся в мир ее тайн, а если даже и пытался смягчить оскорбление смехом, оно все равно оставалось таковым.

Сперва Ферен пострадала от прикосновения мертвого телакая, а теперь носила на себе шрам от проклятия ведьмы. Ей казалось, что она вполне заслужила право дать отпор.

Ферен прекрасно понимала, что делает; она знала цену гневу, и представляла, как тот способен затмить собой все прочие чувства. Охваченная яростью, женщина могла не думать о растущем внутри ее ребенке, не думать об Аратане и о том, что сделала с ним она – и Драконус. На время забыть об обидах, которые нанесла собственному брату. Таков был манящий зов насилия, которое начиналось отнюдь не в момент непосредственного нападения, но гораздо раньше, во всех тех мыслях, которые к нему вели, в буре страстей и злобы. Ярость призывала насилие, подобно завлекающим песням отрицателей.