Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 67)

Она покачала головой:

– Мудрости у меня немного, хозяин. Но я вижу в этих сокровищах преднамеренную насмешку над любым богатством.

– Допустим. Но с какой целью их разбросали?

– Может, хотят таким образом сказать: лишь то, что ожидает нас в конце этого пути, обладает истинной ценностью.

– Вполне вероятно. Азатанаи – прелюбопытные создания. Они не склонны к стяжательству. Собственно, среди них есть один, который носит титул Защитника, но ничего не защищает. Когда в их селения явились джелеки и украли все, что смогли унести, он лишь улыбался.

– Возможно, он защищает то, чего нельзя увидеть.

– Что, например?

Кория задумалась, радуясь передышке.

– Есть много добродетелей, которые не измерить материально.

– Правда? Назови хоть одну.

– Любовь.

– Браслеты и золотые кольца, броши и диадемы, дорогие подарки, надежный дом и крыша, которая не протекает. Ребенок.

– Любовь может существовать и без всего перечисленного.

– Отлично. Продолжай.

– Доверие.

– Охраняй мое богатство, а я тебе за это заплачу.

– Это уже сделка.

– С помощью которой покупается доверие.

– Материальные ценности – лишь символ добродетели, но сами по себе таковой не являются.

– Но разве не в этом смысл всех богатств, заложница?

– Вряд ли. В конце концов, алчность ведь не добродетель.

– Алчность – язык власти, накопление символов.

Девушка покачала головой:

– Добродетели невозможно присвоить, их можно только проявить.

– Проявить? Каким образом?

Кория нахмурилась:

– В виде описанных вами даров.

Хаут кивнул.

– Слушай внимательно. Ты права в том, что символ не следует путать с его значением, но ошибаешься, считая, что такое бывает редко.

– Тогда я, пожалуй, сказала бы, что Защитник защищает подобное различие и потому ему приходится стоять в стороне, когда воры забирают материальные символы добродетелей, святость и чистоту которых он хранит.

– Неплохая теория, – проворчал Хаут. – Надо подумать…

Он внезапно остановился, уставившись себе под ноги. Помедлив, старик достал топор и снова повернулся в сторону склона.

– Хозяин?

– Чем тогда измерить богатство азатанаев?

– Хозяин? Что… – Едва заметное движение привлекло взгляд Кории.

Вдали что-то блеснуло, и она посмотрела на тропу. Среди искореженных перстней и расколотых драгоценных камней извивался тонкий кривой ручеек, казавшийся черным в странном блеклом свете.

Хаут двинулся дальше, держа топор наготове.

Выпрямившись и стараясь избегать ручейка, Кория последовала за яггутом.

Еще через несколько шагов стало ясно, что растекающуюся жидкость уже не обойти.

«Неужели кровь?»

Кория подумала о богах и богинях, о жертвоприношениях – от которых тисте давно отказались, – и это место сразу же показалось ей еще более холодным и зловещим.

Вопросов Хауту она больше не задавала – сейчас было не время. Во рту у девушки пересохло, а сердце отчаянно колотилось в груди.

Подъем закончился грудой разбитых камней, у края которой что-то лежало – полуобнаженное тело с вытянутыми руками и ногами, как будто его тащили к краю обрыва. Вниз стекали густые струи крови, затопляя несколько последних разбросанных драгоценных камней.

Женщина-яггутка.

Кория видела выступавшее из ее груди острие длинного ножа; судя по выгнутой спине, между лопатками торчала рукоятка.

– Кариш…

Слово, которое произнес стоявший возле тела Хаут, прозвучало отчасти как молитва, а отчасти как просьба. Мгновение спустя он пошатнулся, будто собираясь упасть, и Кория шагнула ближе, понимая, что ни за что не сумеет удержать яггута, если тот вдруг лишится чувств. Старик проковылял мимо женщины, поднимая топор.

– Кариш!

Кория добралась до трупа – то был первый мертвец, которого она когда-либо видела. Горделивого вида женщина с правильными, возможно даже красивыми по меркам яггутов, чертами лица, казалось, хмуро смотрела в бесформенное небо. Клыки ее были белыми, как козье молоко. На слегка приоткрытых губах запеклись пена и кровь. В незрячих глазах застыло какое-то странное выражение: словно бы они все видели, но не находили вокруг ничего достойного внимания. Но больше всего Корию потрясла их неподвижность.

«Это и есть смерть. Мертвые, в отличие от живых, всегда неподвижны».

Подъем заканчивался возвышенностью – ровной каменной площадкой шириной в полдюжины шагов. То было царство богов, но сейчас там стоял только Хаут. Он внимательно вглядывался в землю, будто пытаясь прочитать прошлое.

«Не такое уж и далекое прошлое. Эта женщина умерла совсем недавно. Кровь только теперь начинает течь медленнее».

Наконец к Кории вернулся дар речи.

– Куда могли деться убийцы? Мы никого не встретили.

Не получив от Хаута ответа, она подошла к краю и посмотрела вниз. Далеко внизу клубился серебристый водоворот, при виде которого девушку тут же затошнило, и она попятилась, едва не упав.

Спина ее натолкнулась на ладонь яггута, надежную, как камень.

– Ты ведешь себя неразумно, заложница. Смотреть на Хаос – значит поддаться его зову, хотя сейчас я сам с трудом сдерживаю искушение именно так и поступить. Говорят, – продолжал он, с хрустом бросая топор на гравий, – что однажды Матерь-Тьма не колеблясь прыгнула в это дикое королевство. А потом вернулась, но уже не той женщиной, какой была прежде. Теперь же она готова повернуться спиной к Хаосу, сражаясь за все, что им не является.

Корию слегка удивила эта довольно бессвязная речь. Казалось, старику хотелось выговориться.

– Я считаю неразумным, – не унимался Хаут, – превращать себя в символ. Но если другие столь жаждут ее, то стоит ли этому удивляться?

– Хозяин, а кто она была? Та женщина-яггутка? И кто мог с ней такое сотворить?

– Жена моего брата, – ответил Хаут. – Кариш. Она славилась среди яггутов величайшей ученостью. Ее заманили сюда, а потом убили.

– Азатанаи?

– Да, кто-то из них.

– Теперь будет война, хозяин? Между яггутами и азатанаями?

Повернувшись, он бросил на Корию взгляд и тут же отвернулся снова.