Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 131)
Но слабое эхо криков не исчезало. И даже не становилось тише.
«Нет. О нет, нет, нет, нет…»
Оставив лежать на земле ящики с красками и кистями, Кадаспала с трудом поднялся на ноги и, преодолевая накатывавшую волнами мучительную боль, выбрался на дорогу. Он пытался бежать, волоча постоянно подворачивающуюся ногу, а изо рта его вырывалось хриплое дыхание.
Сквозь деревья пробивались лучи восходящего солнца. Кадаспала продолжал хромать дальше, пытаясь понять, какое безумие вдруг его охватило. Ясно же, что на самом деле услышать он ничего не мог. Расстояние было слишком велико: ему казалось, будто он бежит по этой дороге целую вечность. Лиги, десятки лиг – но воздух все еще оставался холодным с прошлой ночи. Над рекой, словно дым, висел туман.
Теперь он едва мог идти, не говоря уже о том, чтобы бежать.
Увидев впереди дом Андариста, Кадаспала остановился. Экипаж стоял рядом, но лошади исчезли. Не было видно никого – ни солдат, ни слуг. Хромая, он двинулся дальше.
На земле лежали трупы: как солдат домашнего войска его отца, так и чужие. Он видел знакомые ему всю жизнь лица, лишенные красок, с пустыми взглядами. И повсюду зияли жуткие, внушающие страх раны. Закрыв лицо руками, бедный художник ничего не ощутил, как будто даже чувства его оцепенели от ужаса.
Он заковылял вперед, шевеля пальцами в воздухе.
Дверь дома была сломана и сорвана с петель.
Изо рта Кадаспалы вырвался крик – дикий вопль падающего в бездну, в нескончаемую пропасть. Крик разносился по сторонам, приветствуя пустое утро и его бессмысленный свет, а кровь на земле оттеняла неподвижные тела. Он увидел открытую дверцу экипажа и рядом еще трупы – других солдат домашнего войска, других чужаков в грязных лохмотьях, уставившихся в небо мертвым взором.
На крыльце дома лежал покойник в прекрасном шерстяном плаще, темно-синем, словно полночь. Седые волосы слиплись от почерневшей крови. Пальцы Кадаспалы лихорадочно плясали, совершая мазки невидимой кистью, и все это время он продолжал кричать, будто душа его падала в бездонную яму.
Он перешагнул через тело отца, а затем через тело Крила Дюрава. И увидел неподвижную окровавленную Эфаллу.
Кадаспала остановился перед каминной плитой.
«Нет, это не Энесдия. Кто угодно, только не она… Ну конечно же нет. Это просто не может быть она. Я не знаю, кто это. Это не…»
Лицо умершей принадлежало кому-то другому. Бескровные щеки, распухшие, потрескавшиеся и разодранные губы. Он никогда прежде не видел эту женщину. Она неподвижно смотрела в потолок. Почувствовав, как что-то влечет его к ней, Кадаспала шагнул вперед. Слыша собственный протестующий вой, он наклонился ближе, глядя, как его тень надвигается на лицо покойной, и заглянул ей в глаза.
Пальцы его согнулись, словно когти. Пронзительный вопль заполнил комнату, увязая в углах и отражаясь от потолка. Вопль этот звучал все громче, и в нем чувствовались вкус крови, запах ужаса. Отшатнувшись, Кадаспала упал на колени.
«Энесдия. Не смотри на меня так. Не…»
Он поднял руки, уставившись на распростершуюся на каминной плите одинокую фигуру, и невидимые кисти вонзились глубоко в его глаза.
От невыносимой боли голова художника запрокинулась назад, но он не собирался отступать. Кисти погружались все глубже, пропитываясь красной краской. Крик теперь походил на хор голосов, раз за разом вырывавшихся у него изо рта. Кадаспала почувствовал, как его пальцы ухватили глаза и крепко их сжали.
А потом он их вырвал.
На него опустилась благословенная тьма, и он содрогнулся, словно в экстазе.
Бормотание в его черепе смолкло, и остался лишь одинокий дрожащий голос.
«Есть только один вопрос, который преследует любого художника, единственный вопрос, на который никогда не найдется ответа.
Как изобразить любовь?»
Кисти сделали свое дело. Все боги красок умерли. Кадаспала сидел, опустив голову и держа в ладонях собственные глаза.
Глава пятнадцатая
Первый Сын, возьми в руки меч.
Келларас стоял у двери, глядя на великолепное оружие, которое изготовил Хуст Хенаральд. Казалось, будто меч делит пополам стол, на котором лежит, готовясь мгновение спустя рассечь мир надвое. Повелитель Аномандер, чье лицо словно скрывала тень, даже не попытался протянуть к нему руку.
Келларас с изумлением узнавал своего командира, которого знал всю жизнь, под покровом черной, как полночь, кожи. Длинные волосы Аномандера, когда-то темные, теперь отливали серебром, будто отполированное железо, но в их прядях можно было обнаружить любой оттенок. Аномандер медленно наклонился вперед в золотисто-красном свете покачивающегося фонаря, который отбрасывал синие, черные по краям тени. Падающие волосы напомнили Келларасу потоки дождя или слез. Ему все еще трудно было осознать случившееся чудесное превращение.
Хенаральд снова заговорил. Черты его лица обострились, а в глазах мелькнуло нечто похожее на страх.
– Первый Сын, ты недоволен? Клинок молчит, его язык отрезан под корень. Если он и завывает для тебя, то только ты один можешь его услышать.
– Я его слышу, – прошептал Аномандер.
Хенаральд кивнул.
– Это оружие ждет лишь благословения Матери-Тьмы.
– Вы ничего не увидите, – сказал Сильхас Гиблый, который стоял, прислонившись к стене напротив Келлараса.
– В таком случае я услышу это благословение, – покачал головой Хенаральд. – Или почувствую на вкус. Или же коснусь его, подобно уступающей клинку розе, и смогу ощутить отражающее свет тепло. Голова моя преисполнится ароматом святости.
– Вы выйдете отсюда с черной, как полночь, кожей, – проговорил Сильхас.
Повелитель Хуст вздрогнул.
Аномандер выпрямился, так и не прикоснувшись к оружию, и повернулся к Андаристу:
– Ну что, брат, каково твое мнение об этом мече?
Андарист сидел в конце стола, будто прикованный помимо собственной воли. Молодого мужчину переполняло желание покинуть город, оказаться поскорее на дороге, которая приведет его к любимой, и нетерпение как будто окружало Андариста искрящейся аурой. Он бросил взгляд на меч, а затем на брата:
– Я верю в значение имен, Аномандер. Могущество рождается на языке. Слово вонзает когти в разум и крепко там держится. Но повелитель Хуст утверждает, что этот клинок лишен голоса. И тем не менее ты говоришь, брат, что слышишь его вой. Мне хотелось бы знать, каким именем называет себя этот меч?
Аномандер покачал головой:
– Никаким. Я слышу лишь обещание чистоты.
– Его воля требует чистейшей руки, – подтвердил Хенаральд. – Извлечь оружие – значит положить конец неопределенности. Оно не терпит сомнений со стороны того, кто его носит. Это, господа, меч для Первого Сына Тьмы. Если Аномандер вдруг откажется от клинка, увидев в нем слабость или изъян или почувствовав зловещие намерения в его чистой песне, я разобью этот меч и разбросаю обломки по всему миру. Никто другой не должен владеть им. Если это оружие попадет к королю, тот станет тираном. Оказавшись в руках тирана, меч превратит его в чудовище. В руках сломленного он станет разрушать все, чего только ни коснется.
Слова эти повисли в маленьком помещении подобно неугасающему эху.
Хуст Хенаральд стоял выпрямившись во весь рост перед Аномандером, будто призрак из копоти и рубцов, шрамов и покрытой пятнами кожи. Келларас вспомнил свою первую встречу с повелителем, когда казалось, будто под плотью и кровью Хенаральда скрывается железо, а все его члены соединяют гнутые стержни, еще сияющие огнем кузнечного горна. И несмотря на все это, Келларас видел сейчас в глазах старого кузнеца страх.
– Повелитель Хуст, – в наступившей тяжелой тишине произнес Сильхас Гиблый, – что вы сотворили?
– Есть одно тайное место, – сказал Хенаральд, – известное только мне и некоторым азатанаям. Самая первая кузница, жар которой – первый жар. Ее огонь – первый огонь, родившийся в незапамятную пору, еще до появления песьегонов, во времена эресалов, которые давным-давно исчезли в южных землях, где к таинственным морям подползают джунгли. Этому пламени неведома смерть. Оно часто тускнело, но никогда не умирало. Именно в той кузнице и сделано это оружие. Я знаю и всегда знал, что когда-нибудь снова стану ребенком. – Повернувшись, он жестко взглянул на Келлараса. – Разве я не говорил этого, уважаемый?
– Говорили, повелитель, – кивнул Келларас, – но, признаюсь, тогда я не понял. Да и теперь не понимаю.
Хенаральд отвел взгляд, и капитану показалось, что его слова причинили кузнецу боль – своим невежеством и глупостью.
Затем повелитель Хуст пренебрежительно махнул узловатой рукой.
– Ребенку ведомы простые вещи, – почти прошептал он. – Простые чувства, ясные и грубые. И все они честны в своей определенности, сколь бы жестокими ни были.
«Безумие железа, – подумал Келларас. – Это оружие выковал безумец».
– Чистота… – продолжал Хенаральд, и в голосе его послышались горестные нотки. – Мы к ней пока еще не готовы. И возможно, никогда не будем готовы. Повелитель Аномандер, ответь мне со всей уверенностью: чиста ли Матерь-Тьма в той тьме, которой она себя окружила? Чиста ли сама тьма? Умирают ли сомнения там, где они посеяны, навеки лишенные света и почвы, в которой могли бы прорасти? Скажи, будет ли ее благословение благословением ребенка?
Аномандер медленно покачал головой:
– Повелитель Хуст, я не могу ответить на эти вопросы. Вы должны задать их самой Матери-Тьме.