Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 112)

Он поднял глаза, уловив какое-то движение на дороге. Там появился молодой мужчина верхом на муле.

Другие тоже заметили незнакомца, и Нарад увидел идущего в его сторону Бурсу. Поймав взгляд Нарада, капрал махнул ему рукой. Нарад выпрямился, ощутив на поясе тяжесть меча, которая всегда ему нравилась, однако теперь заставляла чувствовать себя неуютно. Он направился к Бурсе.

Мужчина даже не остановился, увидев лагерь, и по одежде было понятно, что это высокородный, хотя мул и навьюченные на него покрытые пятнами ящики говорили об обратном.

Нарад ждал слева от Бурсы, который расположился прямо на пути незнакомца, вынудив того натянуть поводья.

Внезапно Нарад сообразил, что дорога, по которой приехал этот мужчина, ведет прямо из лагеря отрицателей. Он прищурился, глядя в его бесстрастное, лишенное каких-либо признаков страха лицо.

Бурса, уперев руки в бока, сказал:

– Ну и по мрачным же тропам вы путешествуете, господин.

– Вы даже понятия не имеете, насколько мрачным, – ответил тот. – Уже почистили клинки? Вижу, что да, так что, должен признать, дисциплина вам не чужда. Вы носите цвета легиона Урусандера, но, подозреваю, самому повелителю неизвестно, что вы творите от его имени.

От столь вызывающих слов капрал Бурса на мгновение лишился дара речи, а затем рассмеялся:

– Господин, вы ошибаетесь…

– Капрал, я только что выехал из крепости Вата. Почти целый месяц гостил у повелителя. Это вы ошибаетесь, полагая, будто я ничего не знаю. И потому позвольте спросить: с каких это пор легион Урусандера воюет с невинными мужчинами, женщинами и детьми?

– Боюсь, вы несколько не в курсе, – прорычал в ответ Бурса, и Нарад почувствовал, как в капрале вскипает гнев.

Однако незнакомец то ли этого не замечал, то ли ему было все равно.

Нарад положил ладонь на рукоять меча.

Чужак бросил на него взгляд и тут же снова посмотрел на Бурсу:

– Не в курсе? Я не желаю иметь дела с тем, чем вы занимаетесь, капрал. Я возвращаюсь во владения своего отца. Весьма сожалею, что вы оказались на моем пути, но, поскольку делить с вами компанию мне совершенно не хочется, я поеду дальше.

– Один момент, – остановил его Бурса. – Мне приказано записывать имена всех путников в этих краях…

– Кем приказано? Явно не повелителем Урусандером. Так что еще раз спрашиваю: кто отдает приказы легиону Урусандера от его имени?

Лицо капрала побагровело.

– Приказ доставил посыльный от капитана Хунна Раала меньше трех дней назад, – сдавленно проговорил он.

– Хунн Раал? Вы не из его подразделения.

– Нет, мы солдаты из отряда, который состоит под началом капитана Скары Бандариса.

– И где же он сам?

– В Харканасе. Вы пребываете в полном неведении, господин. Вспыхнул мятеж.

– Оно и заметно, – ответил незнакомец.

Губы Бурсы сжались в тонкую бескровную линию.

– Если хотите проехать, – сказал он, – прошу назвать ваше имя.

– Я Кадаспала, сын повелителя Джайна из дома Энес. Я писал портрет командира вашего легиона. Стоит ли говорить, сколько всего я могу увидеть в чьем угодно лице, вглядываясь в него день за днем? Я вижу абсолютно все. Ни один обман не укроется от моих глаз. Никакое зло, сколь бы глубоко оно ни пряталось. В том, что вы следуете приказам Хунна Раала, я нисколько не сомневаюсь. В следующий раз, когда увидите этого вечно ухмыляющегося пьяницу, передайте ему мои слова. Не стоит воображать, будто повелитель Урусандер теперь не более чем номинальная фигура, которой можно вертеть как заблагорассудится. Только попробуйте манипулировать Ватой Урусандером, и он заставит вас об этом горько пожалеть. Надеюсь, мы друг друга поняли. А теперь дайте мне проехать. Уже поздно, а я путешествую в обществе призраков. Вряд ли вам захочется, чтобы мы задержались здесь дольше.

Помедлив, Бурса отступил в сторону. Нарад последовал его примеру, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце.

Проезжая мимо них, художник повернулся к Нараду и сказал:

– Я вижу, кем ты когда-то был.

Нарад оцепенел, лишившись дара речи.

– Но только это одно и вижу, – продолжал Кадаспала. – Что было внутри, теперь снаружи. Мне жаль тебя, солдат. Никто не заслужил таких страданий.

Он поехал дальше, через лагерь и толпу солдат, которые все понуро молчали, будто этот безоружный мальчишка-художник внушал им страх. Несколько мгновений спустя Кадаспала скрылся в дальнем конце поляны, там, где продолжалась тропа.

– Вот же дерьмо! – бросил Бурса.

Нараду хотелось задать вопрос, но он не решился, видя выражение лица капрала. Тот побледнел, глядя туда, где исчез художник; взор его был полон замешательства и чего-то похожего на болезненный страх.

– Капитан приказал нам сидеть смирно, – пробормотал Бурса. – Но та шлюха Хунна Раала сказала… – Он замолчал и яростно уставился на Нарада. – Все, солдат, свободен. Возвращайся в шатер.

– Слушаюсь, капрал, – ответил Нарад.

Не сводя взгляда с лежавшего перед шатром бревна, Нарад провел рукой по своему изуродованному лицу и впервые испугался того, что ощутили его пальцы.

Засуха иссушила поле; копыта лошадей изрыли землю, подобно мотыге, не оставив ни единой живой травинки. Капитан Ивис возвращался назад, покрытый густым слоем пыли. Его кожаные доспехи были все в пятнах, камзол промок под мышками и на спине. Позади него медленно оседали на землю облака бурой пыли, а солдаты, которых он обучал, ушли к деревьям, ища тени и отдыха. Они почти не разговаривали: Ивис отбил у них к этому охоту. Некоторые присели, опустив голову, другие растянулись на поросшей травой обочине, прикрыв руками глаза. Вокруг были разбросаны доспехи и полупустые бурдюки, будто после сражения или ночной пьянки.

– Возьмите остатки воды и напоите лошадей. Они нуждаются в этом больше, чем любой из вас.

При этих его словах все зашевелились. Задержав на подчиненных взгляд, Ивис повернулся к стоявшим под деревьями боевым коням. Те почти не двигались, лишь помахивали хвостом да подергивали гладкими шкурами, под которыми не было ни единой капли жира. В этих лошадях чувствовалась сила. При виде ходивших среди них солдат домашнего войска Ивис невольно ощутил грусть и отвел взгляд.

Капитан понятия не имел, снятся ли животным сны и таят ли эти кони в сердцах надежду, тоскуют ли они о чем-либо, например о свободе. Ему было неведомо, что видят их большие мягкие глаза. И прежде всего Ивис не знал, страдают ли души коней оттого, что их учат убивать. Привычки и поступки могли ожесточить любую душу – этого он видел достаточно и среди себе подобных. Ивис не раз наблюдал, как сломленные дети превращаются в сломленных взрослых.

Вне всякого сомнения, ученые и философы, прохлаждающиеся в своих уютных комнатах в Харканасе, разработали замысловатые определения всех тех неосязаемых понятий, которые парили, подобно облакам поднятой пыли, над жесткой утоптанной землей, – понятий, которых никто не мог по-настоящему усвоить, замысловатых идей насчет души, скрытой сущности, которая осознавала себя, но не в полной мере, а потому была обречена на извечные вопросы и непреодолимую тоску. Наверняка у ученых мужей имелись аргументы и контраргументы, из которых строились впечатляющие сооружения, становившиеся скорее памятниками их собственному уму, нежели надежными укреплениями.

Капитан вспомнил слова покойного деда: «Тот, кто стоит на страже собственных предрассудков, не знает сна». В детстве Ивис не вполне понимал, что имел под этим в виду старый Ивелис. Но теперь он считал, что понимает. Да не все ли равно? Философы окружали глубокими рвами свои определения понятий, подобных душе и прочему; рвами, которые не могло преодолеть ни одно животное, поскольку звери не говорили на одном с ними языке и не способны были при помощи аргументов проложить себе дорогу. И все же, когда Ивис смотрел на лошадь (или собаку, или загнанного оленя в последние мгновения жизни, когда тот дрожит и моргает полными ужаса и боли глазами), он видел в них опровержение доводов любого книжника.

Жизнь не просто мерцала – она пылала огнем. Капитан знал это по той простой причине, что в конце концов огонь выгорал, пожрав все имевшееся в его распоряжении топливо, после чего тускнел и гас.

Но были ли жизнь и душа одним и тем же? Зачем их вообще различать?

Любой мог нарисовать круги в пыли, но на фоне всего сущего то была лишь жалкая попытка выкопать ров.

Выполняя приказ капитана, солдаты перебороли усталость и теперь ухаживали за лошадьми, снимая с них седла и доставая скребки. Ладони поглаживали мускулистые бока, ощупывая сухожилия и растирая кости под натянутой шкурой. Животные стояли не двигаясь. Ивис не раз задавался вопросом: приятно ли им подобное внимание, или они лишь терпят его? Он знал, что кони способны на озорство, но ни один из них не умел улыбаться. И глаза их всегда были полны тайны.

К нему подошел капрал Ялад:

– До чего же ребята слаженно действовали – верно, капитан? Никогда не видел подобного совершенства.

– Хочешь, чтобы я тебя похвалил, капрал? – проворчал Ивис. – Может, вдобавок еще и расцеловать? Иди поищи ту девицу, которую ты постоянно зажимаешь у стены за конюшней. Я вряд ли сумею тебя порадовать, а если мне захочется поболтать, найду кого-нибудь, у кого мозгов вдвое больше.

Ялад попятился:

– Виноват.

Капитан знал, что его дурное настроение часто становится предметом разговоров в казарме. Никто не догадывался, в чем тут причина, но это было даже лучше, – по крайней мере, так считал Ивис. Подчиненным просто приходилось прилагать больше усилий, пытаясь заслужить его похвалу или хотя бы избежать нагоняя, но если бы они знали, в чем дело, то сочли бы своего командира сумасшедшим.