Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 109)

Со стороны крепости приближались еще два всадника. Гуррен прищурился. То был сам повелитель Урусандер, а с ним женщина, которую кузнец уже видел нынче утром. Оба легким галопом проскакали через Десятинные ворота, где повелитель отдал какие-то распоряжения, а затем подъехали к солдатам, выстроившимся неровным полукругом.

Взгляд серо-голубых глаз Урусандера был устремлен на Гуррена, и старик заметил в них все ту же неподдельную боль, которую видел там всегда. И вспомнил, насколько ему обычно становилось не по себе от подобного проявления слабости. Урусандер не мог любить Шеллас так, как любил ее Гуррен. А потому он не имел права оплакивать ее смерть, не имел права отбирать у Гуррена его собственную боль.

Повелитель спешился и направился прямо к нему:

– Гуррен…

Но кузнец показал на Серап:

– Она принесла клятву легиона.

– Знаю, – ответил Урусандер.

– Благословляю вашего сына, – проговорил Гуррен и тут же понял, что может спокойно смотреть в глаза Урусандеру, не испытывая никаких чувств. – Благословляю его, господин, и ничто сказанное вами этого не изменит.

Боль, которую Гуррен заметил в глазах командира, не могла сравниться с той, что он видел прежде. Но, как ни странно, кузнец по-прежнему ничего не чувствовал, и, к его удивлению, Урусандер первым отвел взгляд.

– О Ренарр позаботятся, – сказал повелитель.

– Не сомневаюсь. Ибо так мне было обещано.

– Ты поедешь со мной в крепость, Гуррен?

– Что?! Зачем?

– Я хочу, чтобы вы оба находились под моей крышей. Хочу, чтобы твоя дочь нашла тебя там, когда выздоровеет.

– Но у меня есть здесь работа.

– Я освобожу одного из своих кузнецов, чтобы он заменил тебя.

– Надолго?

– На сколько потребуется.

– До тех пор, пока я не умру? И потом тоже, господин. Хорошо? Кузнец нужен селению больше, чем вам.

– Если присмотришь за работой в крепости, Гуррен, можешь считать, что мы договорились.

– Ладно, присмотрю. Пока окончательно не разболеюсь, буду помогать. Только не говорите ничего про ваших целителей.

– Не буду, – тихо ответил Урусандер, и Гуррен отрывисто кивнул. – Мы пришлем повозку для тебя и твоей дочери.

– Мне также нужно забрать часть инструментов. Самые лучшие.

– Конечно. Съездим столько раз, сколько понадобится.

– Когда я умру, господин, что станет с моей девочкой? Она снова вернется в пустой дом?

– Если позволишь, Гуррен, я готов формально удочерить ее.

– Правда? – Кузнец взглянул на небольшую толпу селян, которых привлекла суматоха возле его дома. – Впрочем, Ренарр уже больше не девочка. Она женщина, и к ней следует относиться соответственно. Вы не можете называть ее дочерью или как-то еще. Она наша дочь – моя и Шеллас.

– Да, разумеется, – ответил Урусандер.

Кузнец кивнул.

– Ну что, Гуррен, – сказал повелитель уже громче, – между нами теперь мир?

Посмотрев в глаза старому полководцу, Гуррен с удивлением отметил, что боль исчезла и взгляд его теперь полон тепла. Кузнец снова кивнул:

– Мир, повелитель.

Серап держалась поодаль. Она видела, как переменился повелитель Урусандер, став тем прежним командиром, которого она всегда знала. От его былой нерешительности не осталось и следа. Теперь нужно было многое сделать и наконец-то отдать необходимые приказы. Женщина жалела лишь об одном: что с ними сейчас нет Оссерка. Лейтенант полагала, что сын Урусандера сбежал после убийства Миллика, решив, будто теперь он вне закона, да и отец наверняка отрекся от него, узнав о совершенном преступлении. Похоже, парень вообще не понимал отца. Впрочем, тот отвечал ему взаимностью.

Да и как могло быть иначе, когда их обоих разделяли столь мутные воды, полные течений, без конца вздымавших со дна ил?

Но в этот день Серап увидела, как умирающий от болезни старик и убитый горем, преследуемый чувством вины командир посмотрели друг другу в глаза и наконец-то помирились.

Будто старые друзья, они подошли к дому и скрылись внутри.

«Матерь-Тьма, ты нашла себе достойного мужа. Самого достойного из всех».

Уже собираясь вернуться к лошади, Серап подняла взгляд и увидела знамя легиона, развевающееся на ветру высоко над воротами.

Свершилось.

Легион Урусандера вернулся в Куральд Галейн.

На фоне безоблачного голубого неба знамя напоминало золотистый клинок, оторванный от самого солнца. Серап прищурилась. Художники называли этот цвет «лиоссан».

Когда ужасная лихорадка миновала и все тело Ренарр наполнилось каким-то странным теплом, девушка открыла глаза и увидела отца, а рядом с ним нескольких незнакомцев. От искаженной картинки в левом глазу не осталось и следа: теперь все казалось невероятно ясным и отчетливым. Даже боль в распухшем лице быстро проходила.

Отец наклонился к ней.

– Девочка моя… – проговорил он со слезами на глазах. – Видишь, кто здесь? Сам повелитель Урусандер.

Посмотрев на стоявшего рядом с отцом повелителя, Ренарр тут же отвела взгляд, увидев в его лице облик сына.

– Грядут перемены, девочка моя, – произнес Гуррен тоном, какого она никогда прежде от него не слышала, – благословенные перемены. Отныне весь твой мир будет иным, Ренарр.

Да уж, в этом можно было не сомневаться. Миллик мертв. Мужчину, которого она любила, убил сын повелителя. А теперь сам повелитель стоял перед ней, и ее отец говорил что-то о том, как они будут жить в Большом доме и как о ней там станут заботиться. Урусандер улыбался и кивал, но мысли Ренарр были заняты исключительно Милликом, которому она во всем призналась, поскольку жених заметил, что она уже не такая, как прежде, – Милликом, который пьяно рыдал и гладил ее разбитое лицо, стоя перед девушкой на коленях и рассказывая, как его двоюродные братья выведали у него после бочонка эля всю правду, как они смеялись над ним и называли Ренарр шлюхой, пока он окончательно не обезумел. Бедняга все время твердил про охватившую его слепую ярость, пытаясь объяснить, почему так вышло, что он, ничего не видя, размахивал кулаками, когда Ренарр застала его за домом, где он лупил Элдина и Орулта, и как он тупо бил наотмашь, не зная, кого на самом деле бьет.

Но ведьма Хейл ничего не поняла и превратно истолковала ее рассказ, поскольку Миллик сбежал, прячась от двоюродных братьев и их друзей, а у самой Ренарр началась лихорадка. Девушке пришлось буквально ползти домой посреди ночи, а изуродованный рот помешал ей связно все изложить и объяснить, что же случилось на самом деле.

Да уж, сплошные перемены. Воистину, настало время перемен.

Глава тринадцатая

Кадаспала не верил в богов, но знал, что вера способна их сотворить. И, однажды созданные, они начинали плодиться. Он видел места, где процветал раздор, где насилие пускало корни как в почву, так и в плоть, и единственным, что могло умиротворить тамошних обитателей, оказывалось очередное кровопролитие. То были алчные боги, этакая гремучая смесь из низменных чувств и желаний. Не существовало ни хозяев, ни рабов: боги и смертные питались друг другом, будто предававшиеся некоему омерзительному разврату любовники-фетишисты.

Кадаспала знал, что в чувствах кроется сила, способная выплеснуться наружу, пропитывая землю, пятная камень и уродуя дерево, способная отравлять детей, из поколения в поколение воспроизводя порочный круг. Те, кто предавался подобным чувствам, воспринимали свой дом как колени бога, на которых можно было уютно свернуться калачиком.

Он решительно не желал иметь с этим ничего общего, и тем не менее все заявления Кадаспалы, будто подобные вещи никак его не касаются, сами по себе были иллюзией. Хотя он не верил в богов, однако у него имелись свои собственные боги, которые являлись к нему в самом примитивном облике, не обладая даже формой, а иногда и самой сущностью. Они накатывали на художника непрерывным потоком, в каждое мгновение, даже во сне, преследуя его в сновидениях. Они выли, шептали и ласкали. А иногда они лгали.

Его богами были краски, но при этом Кадаспала их толком не знал. Они несли с собой пьянящие ощущения, заставлявшие художника шататься от слабости или кричать в тщетных попытках отвернуться. Но их зов лишал Кадаспалу сил, ставя на колени его беспомощную душу. Иногда он мог ощутить их вкус или теплое прикосновение к коже. Порой мог почувствовать их запах, полный обещаний и готовый завладеть его воспоминаниями. Живописец настолько им покорился, что видел самого себя в красках – пейзаж своего разума, прилив и отлив эмоций, бессмысленные каскады за закрытыми от внешнего мира веками; он знал голубые, пурпурные, зеленые и красные составляющие собственной крови; знал розовый оттенок костей с карминовым мозгом внутри и подобный закатному солнцу цвет своих мышц, серебристые озера и грибные вкрапления внутренних органов. Он видел цветы в коже и мог обонять их аромат или же чувствовал иногда заплесневелую вонь похоти – страстное желание прикоснуться и ощутить.

Боги красок были повсюду: в любовных утехах и насилии войны, в резне скота и уборке урожая. Они возникали в миг рождения и присутствовали в детском восторге – разве не говорят, будто новорожденные не видят ничего, кроме красок? Они являлись в приглушенных тонах траура, в судорогах боли, ран и болезней; в огне ярости и ледяных объятиях страха – и при этом на всем, чего они касались, навсегда оставалось их пятно.

Существовало лишь одно место и время, когда боги красок отступали, бесследно исчезая из круга: то была сама смерть.