Стивен Эриксон – Буря Жнеца (страница 149)

Яни товис спокойно посмотрела на нее пожала плечами: – Едва ли личные. Тряс – это племенное имя, им при желании можно предварять имена мое, Йедана и любого из «толпы» так называемых «беженцев». Трясы издавна обитали на западном побережье и некоторых островах. Нас давно покорили летерийцы. – Она снова подняла плечи. – Мое дело к Брюллигу касается вопроса о наследовании.

Тавора вздернула брови: – Наследование? Вы заботитесь о нем, даже будучи покоренными?

– Более или менее. Наследие передается по женской линии. Королева – моя мать – недавно скончалась. Брюллиг надеялся, что я не заявлю права на титул. Брюллиг желал сам править трясами. Подозреваю, он желал также сделать смелое заявление о независимости, оседлав волну вашего вторжения и надеясь, что оно окажется успешным. Сбросить ярмо Летера, создать новый центр для нашего народа на этом некогда священном острове. Он убийца и предатель, но также амбициозный человек. Увы, время его правления уже подошло к концу.

Горлорез издал шипящий смех: – Слышала, Мазан Гилани? Хватит показывать сладкую плоть…

– Не уверена, – вмешалась Тавора, – что это будете решать вы, Атрипреда.

– Я отбросила прежнее звание. Называйте меня Королевой, или Полутьмой, если захотите.

Шерк Элалле заметила, что Мертвяк открыл глаза и уставился на Яни Товис.

Адъюнкт тоже ничего не упускала: она бросила быстрый взгляд на Мертвяка и отвела глаза.

– Полутьма, Дозор, Восход, – пробормотал тот. – Описание ночной стражи, не так ли? Но черт меня подери! Кровь истончилась. У вас кожа цвета глины. Наверное, вначале вас была горстка. Может, беглецы, укрывшиеся среди местных дикарей. Жалкая горстка. Но титулы остались. Дозор на Берегах Ночи.

Яни облизала губы. – Просто Берег.

Мертвяк улыбнулся: – Остальное потеряли?

– Капрал, – сказала Тавора.

– Мой отряд провел время на подходящем корабле, – объяснил Мертвяк. – Я достаточно наговорился с нашими чернокожими гостями. Полутьма, – обратился он к Яни, – это летерийское слово. Вы удивитесь, если я скажу: на вашем изначальном языке это звучит как «янандер»? А «антовис» означает ночь или просто мрак. В вашем имени сокрыт титул. По лицу вижу, что вы об этом даже не подозревали. Йедан Дерриг? Не знаю, что такое «дерриг» – спросите у Сендалат – но «иеданас» означает «дозорный». Тоже – имя и титул. Боги, из какой же вы волны? Самой первой? И почему Берег? Потому что оттуда являлись новорожденные К’чайн Че’малле? Те, что не происходили от Матрон. – Он еще мгновение сурово смотрел на Яни Товис, а потом снова опустил голову.

«Сохрани Странник! Он так весь вечер будет?»

– Не понимаю, о чем он толкует, – сказала Яни (заметно было, что она потрясена). – Вы все чужеземцы – откуда вам знать про трясов? Нас едва упоминают в летерийской истории.

– Полутьма, – обратилась к ней Тавора. – Вы здесь, чтобы предъявить права на титул? Вы намерены также объявить остров независимым?

– Да.

– И, в новом качестве, вы будете искать союза с нами?

– Чем скорее я выдворю малазан с острова, тем лучше. И вам, и нам.

– Как это?

Тут подал голос маг по прозвищу Наоборот: – Ее беженцы, Адъюнкт. Чаячья стая ведунов и ведьм. Почти все люди заковыристые – уже портят нам воду, посылают наговоры через руны, проклинают чирьями и все такое. Помните, они могут собраться вместе и устроить ритуал похуже…

Шерк Элалле покосилась на него. «Заковыристые?»

– Да, – сказала Товис. – Они могут стать докучными.

Гвалт хмыкнул: – Мы спасли им жизни. Это ничего не стоит?

– Стоит многого, разумеется. Но, солдат, даже благодарность со временем вянет. Особенно когда благодетели нависают над вами, как топор палача.

Гвалт скривился и кольнул Деррига кончиком меча. – Мне его отгонять или как? – спросил он.

Бородатый солдат в шлеме вроде бы что-то прожевал. – Решать моей Королеве.

– Отменяю последний приказ, – бросила Яни Товис. – С Брюллигом позже разберемся.

– Как же, чертово отродье! – оторвался от стенки Брюллиг. – Адъюнкт Тавора Паран, я ищу вашей защиты. Я сотрудничал с вами с самого начала. Самое меньшее, чего я заслужил – сохранение жизни. Отправьте меня на материк, если вам угодно. Все равно, где помереть – только не в лапах этой женщины!

Шерк Элалле улыбнулась, глядя на глупца. «Ты ничего не заслужил, Брюллиг. Милосердие? Когда Странник пёрнет, вот когда ты его найдешь».

Голос Таворы стал холодным: – Тряс Брюллиг, ваше содействие было должным образом отмечено. Вы заслужили нашу благодарность. Однако вспомним, что острову угрожала неминуемая гибель под ледяными полями – которую мы предотвратили и продолжаем предотвращать. Возможно, Королеву порадует, что дольше мы здесь оставаться не намерены.

Брюллиг побледнел. – Но как насчет льдов? Если вы уйдете…

– Когда наступит жаркое лето, – ответила Тавора, – угроза уменьшится. В буквальном смысле.

– Что же задержало вас здесь? – спросила Яни Товис.

– Мы ищем лоцмана по реке Летер. Чтобы идти на Летерас.

Снова наступило молчание. Шерк, наблюдавшая, как никнет Тряс Брюллиг, нахмурилась. И огляделась. Все глаза устремлены на нее. Что сказала Адъюнкт? О. Река Летер и Летерас.

И лоцман для флота вторжения.

– Чем это пахнет? – внезапно спросил Наоборот.

Шерк скривила губы: – Думаю, Странник пёрнул.

Глава 18

Открывшийся передо мною вид вполне соответствовал тому факту, что жить в мире смертных мне оставалось один день. Пограничная линия из обтесанных камней, менгиров и реголитов являла затененное собрание каменных лиц, достойных преисподней гримас и ухмылок – оскалив зубы в вечной угрозе, нескончаемые ряды укоренившихся богов и духов тянулись вниз по склону, с холма на холм, до горизонта, о да – пропадая за пределами досягаемости зрения, исчезая из зеркала моих перекошенных, ослабших глаз. Каждый из них исполнен неизреченной наглости; каждый из них в дни могущества своего простирал когтистые загребущие руки, пятная нас алой порчей веры, требуя отдать наше время, наши жизни, нашу любовь и наши страхи – а сегодня стал всего лишь загадкой, поддавшись незаметному воздействию перемен, уйдя из памяти нашей. Зазвучали ли их забытые голоса в унылом свисте ветра? Задрожал ли я, расслышав эхо кровавых призывов, треск разорванной юной плоти, когда они вырывали сердца из груди, чтобы насладиться последними отчаянными ударами? Пал ли я на колени перед мрачной вереницей святых тиранов, как подобает невежде, скрывающемуся в густых тенях? Пропали армии верных. Они ушли прочь, подняв тучи пыли и пепла. Жрецы и жрицы, предатели надежд, что продлевали свои суеверия с безумной жаждой демонов, прихотливо собирающих вместо богатств сонмы жалобно стенающих душ – они по-прежнему хоронятся в трещинах своих идолов, став кусочками костей, слившимися с выветренным камнем, не более того. Это был вид, способный стать проклятием историков. Нескончаемый урок бесполезности игр интеллекта, эмоций и вер. Я утверждаю: лишь те историки заслуживают доверия, что завершили жизнь кратким примечанием самоубийства. Собрание предсмертных записок, том 11, записка №6 историк Бревос Нерешительный

Мать любила его руки. Руки музыканта. Руки скульптора. Руки художника. Увы, они должны были бы принадлежать кому-то другому, ибо канцлер Трайбан Гнол лишен подобных талантов. Однако его любовь к собственным рукам, пусть смешанная с привкусом иронии – телесный дар без возможности подобающего использования! – с годами делалась только сильнее. В некотором смысле они стали его шедевром. Погрузившись в раздумья, он созерцал их причудливые, полные грации и элегантности движения. Никакой художник не сумел выразить истинную красоту этих бесполезных инструментов. В этих мыслях таилось немало горького, но он давно научился мириться с горечью.

Но сейчас совершенство исчезло. Целители сделали все, что могли – но Трайбан Гнол видел, как искажены некогда безупречные линии. Он все еще слышал треск костей пальцев, измену того, что любила мать, того, чем она тайно восхищалась.

Отец, конечно, посмеялся бы над ним. Или презрительно хмыкнул. Ну, он ему не настоящий отец. Просто человек, ведущий дела имения – с туповатой, мрачной жестокостью. Она понимал, что жена поклоняется сыну, а не мужу. У него были грубые, неловкие руки (ирония еще более горькая, ведь столь неуклюжие инструменты достались действительно одаренному художнику). Нет, прекрасные (прежде) руки Гнола достались ему от любовника матери, молодого, такого молодого (тогда) консорта Турадала Бризеда, человека, который был кем угодно, но не тем, кем казался. А может быть, просто был никем?

Он догадывался: она не огорчилась бы, узнав, что сын нашел в консорте – своем отце – идеального любовника.

Таковы были причуды дворцовой жизни в благословенном королевстве Эзгары Дисканара; теперь дела прежних дней кажутся выцветшими, горькими как пепел. Консорт пропал, но не совсем. Его просто нельзя коснуться – может быть, навсегда. Консорт, чье существование стало эфемерным, как и его неувядающая красота.

Эфемерным, да. Как все, что некогда держали эти руки; как все, что прошло между длинных, тонких пальцев. Он понимал, что жалеет себя. Старик, которому уже никого не привлечь своей красотой. Его окружают призраки – пестрота смешанных красок, которыми он когда-то пытался создать произведение искусства – слой за слоем. О, лишь однажды краска оказалась замешанной на крови – в ночь, когда он убил отца. Остальным для смерти не понадобилось его прямое касание. Сонм любовников, изменивших ему тем или иным образом (чаще всего они совершали простое, но непростительное преступление – недостаточно сильно любили его). Теперь он, подобно дряхлому старцу, берет в постель малых детей, затыкая им рты, чтобы заглушить крики. Использует до конца. Следит, как руки делают свою работу – неудачливый, вечно преследуемый неудачами художник, в погоне за совершенством уничтожающий все, чего коснется.