Стивен Джонс – Только хорошие индейцы (страница 14)

Она отодвигается, будто освобождая ему место. Будто недостаточно места на этой плите из покрытого каплями воды и пятнами масла бетона, шириной в два автомобиля.

Нет: будто она не хочет прикасаться к нему.

– Он не виноват, – говорит Пита, невидящими глазами оглядывая гараж. – Он был просто собакой. – Но разве это ответ?

Льюис помимо своей воли смотрит на ее ступни в носках.

Ни свежей, ни запекшейся крови.

И следов копыт тоже нет.

Но дверь была приподнята всего на четыре дюйма. И Пите пришлось бы поднять ее, чтобы прийти сюда посидеть и подумать. Единственное объяснение – кто-то из них двоих затоптал Харли или это был кто-то другой… что-то другое.

Льюис оглядывается вокруг, сердце колотится в груди, он осматривает темную пещеру гаража в поисках высокой фигуры с большой головой, распластавшейся по стене, прячущейся совсем близко, желтые глаза которой впитывают свет.

Не конские копыта убили Харли, это была вапити. Откуда он знает? Уже миновала полночь, так что сейчас формально уже суббота, и осталась ровно неделя до десятилетней годовщины того классического Дня благодарения.

– Не знаю, следует ли нам тут оставаться, – говорит он.

Пита не поднимает глаз.

– Ко всем новым домам нужно некоторое время привыкать, – как всегда практично отвечает она. – Помнишь тот дом с чердаком?

Льюис был совершенно уверен, что в том доме водятся привидения. В том доме, где он заколотил доской люк на чердак в потолке, на тот случай, если что-то захочет выползти оттуда и постоять у кровати с его стороны. Или с любой стороны. «Индейцы боятся привидений», – вот как он тогда объяснил это Пите. Сейчас у него тоже нет другого объяснения.

– Я не могу спать, – говорит он.

– Несколько минут назад ты вполне себе спал.

– Почему ты встала? – спрашивает Льюис, наблюдая за профилем Питы.

– Мне показалось, что я что-то услышала, – отвечает она, пожимая одним плечом.

– Харли? – Льюис задает этот вопрос, потому что это очевидно.

– Лестница, – говорит Пита, и все тепло мгновенно покидает тело Льюиса.

Он делает вдох, потом выдох, длинный и дрожащий.

– Я не рассказал тебе всего о той… охоте, потому что не хотел, чтобы ты об этом думала, – говорит он.

После этих слов Пита поворачивается к нему. Такое оправдание заслуживает полного внимания с ее стороны.

– Ты не любишь слушать о… животных, – прибавляет Льюис.

– Но эта история про тебя, – без колебаний возражает она. – Она о том, кто ты такой.

– Я не рассказал ей конец этой истории, – говорит Льюис еле слышным, треснувшим голосом.

Пита не отрывает от него взгляда. Ждет.

– Уверена, что хочешь знать? – спрашивает он.

– Ты на ком женат? – задает она встречный вопрос. – На ней или на мне?

Льюис кивает, принимая удар, и вновь возвращается туда, начиная с того момента, когда он разрезал живот молодой вапити, когда он вонзил нож в молодую самку, которая не понимала, что она уже мертва, и на снег вывалилось ее вымя. Оно было голубоватым, мускулистым и покрыто венами, еще соединенное с молочными железами и готовое для кормления.

Она была слишком молода для беременности, вероятно, она не смогла бы доносить теленка до весны, в любом случае, сезон был неподходящий, плод не мог быть таким большим, но все равно – вот почему она так боролась, он знал это тогда и сейчас знает. Неважно, что она умерла. Она должна была защищать своего малыша.

И этот младенец, этот эмбрион или зародыш, этот теленок свернулся там, внутри, похожий на фасолину, и прижал головку к груди, будто собирался посмотреть на него из кровавых внутренностей матери, будто собирался вскочить на четыре тонкие, дрожащие ножки и уйти прочь, вырасти, но так и не развиться до конца, поэтому он бы в конце концов остался большеглазым гладкокожим зародышем весом в семьсот фунтов, вечно ищущим свою погибшую мать.

Когда Касс не смотрел на Льюиса, а он совсем не обращал на него внимания, Льюис прикладом ружья вырыл ямку в смерзшемся грунте и бережно уложил незавершенного вапити в землю, присыпал его, как мог, а затем – неважно, что вокруг бушевала метель, швыряя на него один снежный заряд за другим – не пожалел сил и времени, чтобы разделать эту молодую вапити, как следует, до конца.

Ничто не должно пропасть зря. Нельзя выбрасывать ни одну ее часть.

Чтобы сделать все правильно, он срезал с куста толстую ветку, расколол ее грудину одним только ножом, потом разрубил таз, будто разделил крылья бабочки, и вставил ветку в ее грудную клетку, чтобы та оставалась раскрытой. Чтобы наверняка достать каждый кусочек ее разорванных внутренностей, каждый обрывок ее легких, он даже заполз внутрь, как мальчишка, добывший своего первого оленя, скреб и выталкивал, и когда он наконец вылез и выдернул ветку, Гейб стоял рядом и смотрел на него.

– Сегодня только задние ноги, Супериндеец, – произнес он с улыбкой, держа на плече большую коричневую ногу, как Флинтстоун, обхватив черное копыто ладонью. Кровь каплями стекала по спине его куртки.

Льюис не клюнул на приманку Гейба. Просто продолжал трудиться.

Следующая часть его обещания молодой вапити касалась свежевания, а для этого ему необходимо было подвесить ее на прочное стропило в мастерской под музыку из радио на верстаке. Но в его распоряжении был только нож, купленный в фактории, который хоть и был сначала очень даже острым, но вскоре затупился, и когда он заканчивал работу, Гейб, Рикки и Касс стояли и смотрели, а снег покрывал их плечи и уже даже не таял на их волосах.

Сам Льюис к этому моменту, возможно, уже плакал, признается он Пите. Он не давит на жалость, просто он бы солгал, если бы не упомянул этого.

– Что Гейб и остальные сказали насчет этого? – спрашивает Пита, теперь ее ладонь лежит на его руке, потому что он старается не расплакаться, он старается не выглядеть настолько глупо, что нуждается в сочувствии.

– Они были моими друзьями, – бормочет Льюис, пытаясь удержать слезы. – Они не… они ничего не сказали.

Пита тянет руку к его лбу, осторожно снимает чешуйку засохшей краски от баскетбольного столба, а потом прижимает его к своей груди, кладет ладонь ему на щеку, и это прикосновение, она, – вот настоящий дом, и в нем нет никаких призраков. Здесь он хочет жить всегда.

Но на этом его рассказ о том дне еще не закончился.

Он еще не добрался до того, прежде чем распустил нюни, недостойные взрослого, как они вчетвером затаскивали эту молодую вапити наверх, а потом, когда они откопали из снега грузовик, они могли рассчитывать только на трос ржавой лебедки и пытаться не обращать внимания на то, что этот край обрыва почему-то привлек к себе все ветра, которые пытались сбросить их вниз. Это был конец света!

Вопреки всякому здравому смыслу, хотя каждый шаг подъема вверх по склону считался за двадцать, молодая самка выдержала весь этот путь и не развалилась на части, а они все четверо обливались потом на морозе. И никто, ни Гейб, ни Рикки, ни Касс, даже не спросили у Льюиса, почему это так важно. И они не винили его, когда обнаружили, что егерь Дэнни Пиз ждет их возле грузовика на своем внедорожнике, переводя взгляд с одного лица на другое, будто пораженный их уверенностью в том, что они смогут остаться безнаказанными после такого колоссального нарушения правил в его дежурство. Тем лучше. Снег слишком глубокий и падает слишком быстро. Если бы Дэнни не вызвал по радио подмогу, они бы оттуда не выбрались, и Гейба, Касса, Рикки и Льюиса не нашли бы до весны, и Льюис не встретил бы Питу, не получил бы Харли, не устроился, работать на почту и не собрал бы свой «Роуд Кинг».

В тот день Дэнни поставил им условие: они вчетвером либо сбрасывают свою достойную уважения добычу обратно вниз с обрыва и платят штраф за то, что здесь натворили, в девятикратном размере, не считая раненых вапити, которые убежали и теперь где-то там умирают, либо они сбрасывают все мясо обратно вниз с обрыва и потом расплачиваются раз и навсегда – они никогда больше не будут охотиться в резервации.

Поздравляем с Днем благодарения, индейки!

Правда, это не такая уж и большая плата. Льюис никогда не сможет стрелять в крупных животных. Только не после того, как он воевал вот так с вапити. То безумие, жаркий момент, кровь в висках, дым в воздухе, это было, как – и он ненавидит себя за это больше всего, – наверное, так и было около сотни лет назад, когда солдаты стояли на скалах над позициями племени черноногих и наводили свои большие пушки, чтобы подготовить эту новую землю для оккупации. Удобрить ее кровью. Собрать урожай картофеля, который здесь взойдет, превратить его в корзины жареной картошки и продавать эти хрустящие жирные кубики тем же индейцам на пау-вау[21].

Даже выбрав второй вариант Дэнни («я больше никогда не буду охотиться»), Льюис ни о чем не мог думать, кроме молодой самки вапити, на которую потратил столько времени. Она задубела от мороза, лежа на земле без шкуры, в окружении отпиленных ног.

– Можно хотя бы ее себе оставить? – спросил он у Дэнни. Гейб уже подбежал к обрыву, чтобы швырнуть свое бедро оленя вниз, и снежная буря поглотила его целиком.

Будто совершая обряд, Касс шагнул вперед, сбросил свою оленью ногу вниз, а потом пришла очередь Рикки, его нога взлетела выше всех до того, как исчезла, и все пятеро следили за ее падением, пока могли.