Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 89)

– Ты уже отсидела свое, Джейд, – говорит мне Лета. Потом к Джо Эллен: – Так что?

Джо Эллен кивает, бросает телефон в нагрудный карман своего окровавленного комбинезона.

Ее плечо кровоточит, но никто из нас даже не пытается остановить кровь.

– Нам нужно отвести тебя назад, – говорит Лета и подходит к Джо Эллен, чтобы взять на себя часть ее небольшого веса.

– Иди ты в жопу, – говорю я Лете, и в моих глазах появляются наконец слезы.

Лета смотрит на меня – точно так же смотрела она на меня на скамье Мелани восемь лет назад: хочет защитить меня, переживает за меня, понимает меня.

– Иди ты в жопу! – повторяю я, подхожу к ней и толкаю ее в плечо.

Лета хватает мое запястье, не отпуская при этом Джо Эллен, подтягивает меня к своей груди, кладет подбородок на мою голову.

– Ты такая красивая, – говорит она, проводя пальцами по моим крашенным кровью волосам, и… у меня нет какого-нибудь дурацкого уха, чтобы задержать ее слова, а потому, думаю я, они проходят в самую мою сердцевину.

– Я буду навещать тебя каждые выходные, Лит, – говорю я ей. – Обещаю. Каждые выходные. Так просто ты от меня не отделаешься.

– Джейд, – говорит Лета, еще крепче прижимая меня к себе.

Я говорю ей в грудь:

– Мне так их будет не хватать. Бана. Эди. Я должна была… должна была…

– Выбрать другой жанр? – говорит она.

Я смеюсь, все мое тело сотрясается от смеха.

Я качаю головой: нет, никогда.

– И я тоже, – говорит Лета. – И я тоже, Сид. Лорри. Джесс.

– Нэнси, Рипли, Салли, – говорю я ей про нее, кивая, отталкивая ее наконец, чтобы взглянуть на ее великолепно мрачное, истерзанное горем лицо.

Мы могли бы делать это всю ночь. Мы можем делать это до конца наших дней.

Или хотя бы в течение нескольких лет по выходным.

– М-м, – говорит Джо Эллен, и когда мы переводим глаза на нее, она показывает нам на другую сторону кладбища зверей.

Там стоит пегая лошадь.

Лета, несмотря ни на что, издает смешок, сжимает мои плечи, затем поворачивается, берет Джо Эллен – ту самую Джо Эллен, которая арестует ее, – под руку, чтобы помочь ей дойти до лошади, чтобы они могли спуститься по склону горы и отправиться не на словах в «тюрьму», как, вероятно, назовет это заведение Лета.

Подсадив Джо Эллен на лошадь, она замирает, смотрит на меня.

– Принесешь ее домой? – говорит она, имея в виду маленькую могилку.

– В Терра-Нову? – спрашиваю я.

– В Пруфрок, – говорит Лета, потом поворачивается и ведет под уздцы лошадь с сидящей на ней помощницей шерифа.

Я киваю, киваю быстрее и быстрее, и когда набираюсь сил, чтобы дойти до маленькой могилки Эди, до полуночи остается минуты две.

Вся блевотина, моча и выделения похуже, что я выносила в те времена, когда была уборщицей, ничто в сравнении с этим.

Но я обещаю быть осторожной, Эди. И какая ты молодец, что сражалась с Фармой так, что он стрелял в тебя, когда ты уже лежала в земле.

Я становлюсь на колени, обеими руками держу лом, стирая все обличительные отпечатки пальцев. Я вынимаю землю из могилки понемногу за раз, пока не докапываюсь до маленькой девочки.

Которая почти превратилась в… скелет?

– Что? – говорю я и оглядываюсь, чтобы кто-нибудь подтвердил мои предположения.

Но здесь никого нет. Только я и Фарма, мертвый и по большей части уже и сам похороненный.

– Кто? – говорю я об этом скелете размером с Энди.

Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к выцветшей ткани, опутавшей кости, и…

Рука скелета двигается!

Меня отбрасывает назад, и я приземляюсь на задницу, качаю головой: нет, нет, не может этого быть.

Досчитав без спешки до ста – эта цифра гарантирует мне, что этот скелет не выберется из могилы по своему собственному харрихаузенскому разумению, и означает, что мне это только почудилось; я встаю, чтобы быть подальше от него, если не по горизонтали, то хотя бы по вертикали, и заглядываю в могилу.

Скелет с трудом приподнял голову, может быть, на дюйм.

Мне хочется броситься наутек.

Я сглатываю слюну, и этот звук громом отдается в моих ушах – неужели во мне все еще осталась какая-то влага? – и заставляю себя посмотреть в третий раз, потому что такое невозможно.

Скелет снова неподвижен. Пока не приходит в движение.

На этот раз двигается челюсть, она в одно мгновение отваливается, в целом, может быть, на полдюйма.

Этого более чем достаточно.

– Эди? – говорю я, хотя и понимаю, что это невозможно.

Маленькая девочка пролежала здесь не одно десятилетие.

– Оставайся там, – говорю я ей или, может быть, ему, беру лопату, начинаю раскапывать следующую могилу.

Еще один ребенок, как я и предполагала, но… он тоже скелет? Этого ребенка не похитили с игровой площадки «Макдоналдса», не выкрали из парка у подножия горы.

Он был ребенком, когда нога человека еще не ступала на поверхность луны.

Мое сердце просто колотится.

Раскопав третью могилу, я понимаю.

Вот почему Ремар Ланди построил здесь хижину: ему требовалось место, где он мог прятать детишек, которых он похищал, использовал и потом от них избавлялся.

Но…

Я стою над первой могилой, пытаюсь найти какой-то типа смысл в этом. Не в наличии этих маленьких костей, а в том, как каждую минуту или две кости ноги ворошат землю или чуть приподнимается плечевой сустав.

Почему именно этот хочет выбраться в мир живых, а остальные лежат неподвижно?

А потом я вижу, что его удерживает: он запутался в этой выцветшей ткани.

Что это – одеяло? Но уж никак не то, во что закутывают мертвецов. А это… оно каким-то образом подоткнуто под кости.

Это Эми Брошмеир.

Это невозможно, но так оно и есть.

После того как она съела свое одеяло внизу у горы, в исправительном заведении, куда ее поместили, после того как Дон Чемберс решил, что это она убила детей в Кровавом Лагере, а не Стейси Грейвс, взбешенная пожаром, который учинили Харди и Холмс, которые и доставили ее тело домой похоронить. Они доставили ее Ремару Ланди. Только они отрезали видимую часть одеяла, а та, что через горло уходила в ее желудок, там и осталась. И Ремар Ланди похоронил ее в коротком ряду могил, которые уже были им откопаны, легче легкого.

Я ухватываю изодранный в клочья уголок, тащу одеяло. Вероятно, эти одеяла делали из крепких материалов, потому что оно все еще цельное и потихоньку поддается.

Эми откидывает свою маленькую голову назад, чтобы облегчить долгое вытаскивание одеяла. Когда последний его кусок выходит наружу, ее маленькие кожистые руки хватаются за мое запястье.

Я вырываю руку, встаю.

– Прости, Эми, – говорю я ей и обрушиваю лом на то, что осталось от горла Эми, отделяю ее череп от остальных костей таким же способом, каким мой отец убил мертвеца, поднимавшегося с ним из озера.