Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 88)

И еще я надеюсь, что Эди посетит его.

Но нет, нет, я бы не хотела, чтобы ей пришлось жить или быть мертвой где-то близ того места, где обитает Фарма. Он уже и без того последний человек, какого она видела. Нет, для нее я хочу, чтобы ее встретил Баннер, поднял на руки, прижал к себе, чтобы они кружились вот так вечно, а Бан делал вид, что превращается в Халка, а Эди довольно хихикала бы, плясала на своих маленьких ножках, испытывая чистейшее счастье.

Я это к чему говорю: истории про дочку и отца тоже бывают хорошими.

Некоторые из них обязательно должны быть такими, верно?

Пожалуйста.

Теперь, когда все кончилось, я опускаюсь на колени, на одном ряду с этими десятью или двенадцатью детскими могилами.

Футах в десяти передо мной тоже на коленях сотрясается моя лучшая в мире подруга. Та, которой я обещала, что с Эди ничего не случится. Та, у которой был отнят весь ее мир, и она осталась в такой пустоте, какую я даже представить себе не могу.

Мы обе поворачиваемся на хруст справа от нас.

Это Джо Эллен, весь ее вес опирается на одну ногу, стрела арбалета, вошедшая в нее по самое оперение, торчит из ее плеча, ее синий рабочий комбинезон почернел от крови, лицо горит так, будто на него направлен луч фонарика.

Задержать, сказала она нам. Не… не казнить.

И ее лицо я вижу в свете не луны, а экрана ее телефона, который она продолжает прокручивать.

Она не блефовала, говоря о том, что у нее есть хитовая запись.

Я подползаю к Лете. Она обессилела, и дело в том – я помню об этом с начальной школы, с первого, второго класса, – дело в том, что ты можешь ободрать себе колено, ударить палец, но плакать не имеешь права, пока мама не посмотрит на тебя озабоченным взглядом, отчего ты начинаешь таять, потому что теперь ты можешь дать волю слезам. Тебе больше нет нужды оставаться храброй.

Я обнимаю Лету со всей своею любовью, пытаюсь унять ее дрожь, и… за нее я бы сразилась с десятью Мрачными Мельниками, ради Леты я бы своими руками водила Стейси Грейвс в Утонувший Город семь дней в неделю. Если бы у меня в оба запястья были впилены волшебные выключатели, то я бы воспользовалась ими, чтобы вернуть ей Эди и Баннера, уже сейчас начала бы прогрызать себе кожу, чтобы до них добраться.

Но в мире все устроено иначе. В кино, может быть, но фильмы делают для обмана, в них нет ничего реального. Я думаю, что, наверное, именно поэтому мне и хочется в них жить, верно? Потому что я больше не хочу никаких реальностей моей жизни.

Но сейчас, сейчас я должна быть здесь ради Леты. Не в течение нескольких грядущих часов, не на сегодняшнюю ночь, а на пятьдесят лет, если мы проживем столько.

Если она примет меня. Если моя персона не будет слишком напоминать ей обо всем этом.

А если же будет, то тогда… тогда я исчезну, и никто больше не увидит моего лица. Я только буду втайне проникать на кладбище по ночам, чтобы оставить горящую сигарету на вашем надгробии, мистер Холмс, Пруфрок будет спать, и никто, кроме меня, не вспомнит эти искры в темноте на другой стороне долины.

Наконец Лета притуляется ко мне, она совсем обессилела. Я поднимаю нас обеих, насколько это у меня получается с одной действующей рукой, и мы ковыляем к Джо Эллен.

Она таки приколота к дереву этой арбалетной стрелой.

– О черт, – говорю я, мои брови взволнованно вскидываются вверх, часть земли явно запеклась на моем лице после обрушения потолка. Я отворачиваюсь, чтобы сдуть корку с моих губ, пытаясь счистить остальное здоровой рукой.

– Ну-ка, – говорит Лета и с силой нажимает рукой на Джо Эллен, при этом ухватывает пальцами стрелу и обламывает конец.

Вдвоем мы вытаскиваем остатки стрелы из плеча Джо Эллен.

– Кажется, это твое, – говорит Джо Эллен, с трудом поднимая руку с телефоном, чтобы передать его Лете.

Лета смотрит на телефон, потом на Джо Эллен, потом переводит взгляд на меня, и я вижу ее неуверенность.

– Нет, ее телефон у меня, вот, – говорю я, поднимая руку с телефоном Леты словно в доказательство.

Но Джо Эллен качает головой, и когда до Леты доходит, как уже дошло до меня, Джо Эллен набирает в легкие воздуха, отступает назад, высоко подняв окровавленные руки, отказываясь таким жестом от телефона.

Я подхожу, беру телефон вместо нее.

– Все уже перекачено на «облако»? – спрашиваю я у Джо Эллен.

– Сомневаюсь, – говорит она. – Сигнал тут слишком слаб, чтобы переслать такой объем.

Этим она дает Лете шанс никогда не быть здесь. Она никогда не делала того, что сделала.

У Джо Эллен есть дети? Я не знаю. Но она женщина. И уважает то, что Лета сделала сейчас с Фармой.

– Нет, – говорит Лета, отрицательно качая головой, чтобы мы непременно видели ее решимость.

– Но… – начинаю было я.

– Но ничего, – говорит Лета и протягивает руку за телефоном, хочет взять его с моей ладони. Я отворачиваюсь, но ее рука хватает меня за плечо, возвращает в прежнее положение, и я вижу, что на ее лице не осталось ничего от той девушки, которую я знала.

Только мать. Убийца.

И все же я должна попытаться.

Я отхожу чуть в сторону, подношу свою левую руку к правому бицепсу, чтобы запустить телефон куда подальше, как запускают тарелки фрисби, избавиться от этой улики.

Но Лета остается тем, кто она есть. Она хватает летящий телефон в воздухе, а он еще и двух полных оборотов не успевает совершить.

А потом меряет меня рассерженным и вопросительным взглядом.

– Лит, – говорю я, на регистр или три снижая убедительность в голосе.

– Я сделала это, – отвечает Лета и протягивает руки, показывая мне кровь на них.

– Но тебе не обязательно брать это на себя, – говорю я.

– Я не мой отец, – говорит она мне, говорит для меня. Она уже снова плачет, но теперь иначе, мягче. – Я сделала это и должна заплатить за то, что сделала.

– Нет, – говорю я и смотрю на нее умоляющим взглядом.

– Ты хочешь, чтобы он – Фарма – вернулся на формальных основаниях? – говорит Лета той девушке, какой я была прежде. – Потому что тот, кто его убил, выйдя за рамки закона, так и не был наказан?

– Как Фредди, – приходится сказать мне.

– Как Фредди, – подтверждает Лета.

Я ее хорошо натренировала. Она использует против меня мою же логику.

– Но это же просто кино, – предпринимаю попытку я. – Послушай, если все это… если это чему и научило меня, так это тому, что мир живет по собственным правилам. И они никак не связаны с Голливудом.

– Говорит девушка, за которой на той поляне гонялся отец.

Я отворачиваюсь, выпускаю воздух через зубы.

– Так у него не будет никакого оправдания для того, чтобы вернуться, – более спокойным голосом говорит Лета. – Таким образом я поворачиваюсь к нему спиной, лишаю его всей прежней силы.

– Поворачиваешься к нему спиной и протягиваешь руки, чтобы на тебя надели наручники, – бормочу я.

– Это решено, – говорит она Джо Эллен, протягивая ей телефон. Джо Эллен осторожно, неуверенно берет его, косит глаза в мою сторону, ожидая моего подтверждения.

– Она все еще может потерять его, – говорю я. – Верно, Джо Эллен?

Лета отрицательно качает головой: нет, смотрит в глаза Джо Эллен и говорит:

– Шериф внесет это в дело. Потому что если она не сделает этого… если мы сотрем это, то никто никогда не узнает об этом забытом богом месте. Здесь лежат и другие дети, не только Эд. Другие матери, другие отцы. Им нужно… знать.

Она шмыгает носом, откидывает назад голову.

– Лит, – говорю я ей, положив здоровую руку ей на спину.

– Что у меня осталось в этом мире? – говорит она мне, моргая.

– Я, – отвечаю ей, и мой идиотский подбородок сам выставляется вперед, и… нет уже ни Стейси Грейвс, потерявшей ребенка, ни Мрачного Мельника, только я.

Я теряю лучшего друга, которого, как я думала, у меня никогда не будет.

И я, идиотка, заслужила это, потому что… потому что Эди. Потому что Линни Эдриен Томпкинс-Мондрагон. Потому что не вонзила в ухо Фармы острый конец вешалки для одежды, когда он столько ночей спал на диване в двенадцати футах от меня.

– Тогда я пойду с тобой, – говорю я Лете. – Отсидим вместе. Я… я покажу тебе, как это делается.