Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 85)
Он обводит глазами лес, а когда мы не выдаем себя движением, возвращается назад за…
– Черт, – не двигая губами, шепчу я Лете.
Он выходит, держа арбалет у левой ноги, и, оглядев деревья еще раз, наклоняет его стрелой в землю и нажимает спусковой крючок.
Небольшая стрела арбалета вонзается в глинистую почву, уходит по свое оранжевое оперение.
– А ну
А потом, словно сочтя, что этого недостаточно, он поворачивает арбалет под другим углом, вставляет на место новую стрелу и ее загоняет в землю.
– Маленькой сестренке пора в кроватку… – говорит он. Я уверена, что точно расслышала его слова.
– Какого черта, – произносит Лета, не шевеля губами.
Фарма отходит в сторону, чтобы рассмотреть этот клочок земли, с которым он явно делит некоторое количество мяса, его большие руки укладывают в арбалет еще одну стрелу.
– Фарма Бриджер! – раздается женский крик футах в пятнадцати от Леты и слева от меня.
Мы не хотим выдавать себя, но обе выглядываем из укрытия.
Это Джо Эллен, она опирается на обломок толстой ветки как на костыль.
– Нет, – тихим голосом говорю я.
Она держит свой значок в поднятой руке, словно щит, каковым он, на мой взгляд, вовсе не является.
Фарма поворачивается направо, к ней.
– Где девочка?! – спрашивает Джо Эллен, и я понимаю: она понятия не имеет, что мы уже здесь, она думает, что она здесь героиня, а не Лета.
– Опоздала чуток, да? – говорит Фарма с ухмылкой.
Джо Эллен поднимает окровавленную туфельку Эди, как доказательство того, о чем она спрашивает – она таки подняла туфельку, – и руки Леты поднимаются ко рту в попытке скрыть звук, который выталкивает наружу ее сердце, и лом халлиган падает на землю, падает и катится, пока не останавливается, наткнувшись на что-то, похожее на череп росомахи, судя по густой разлагающейся шкуре.
Это выдает наше присутствие.
Поскольку Лета не думает, поскольку она может думать только об одном, я как можно крепче хватаю ее за руку и дергаю на себя, и в этот миг арбалетный болт вонзается в ствол дерева, пронзив насквозь то место, где только что стояла Лета, и даже оперение на стреле не вибрирует, настолько убийственным был полет.
Скорее это похоже на Техасскую бойню с арбалетом. Только в Айдахо.
– Ложись! – кричу я Джо Эллен и одновременно пытаюсь уложить Лету рядом со мной, а это не так легко, потому что она рвется вперед, как я думаю, чтобы выцарапать Фарме глаза, разорвать ему горло, бить его коленом в живот, пока не разорвется его печень, не зачавкает, выходя через поры в его подмышках.
Сквозь просветы в гниющих ребрах лося – а я уже достаточно хорошо изучила это зрелище, спасибо, – я вижу, как Фарма устанавливает очередную стрелу в арбалет, глазами шарит по деревьям, откуда, как он знает, вот-вот последует бросок или грянет пистолетный выстрел.
Я выуживаю тяжелый лом Леты из какой-то хрусткой мертвечины, передаю его Лете, сгибаю ее пальцы на металле.
– Я все записываю! – сообщает Джо Эллен, а в современном мире такие слова подобны признанию, что иного оружия, кроме телефона, у тебя нет.
– Удачи, – фыркает в ответ Фарма, а мне остается только морщиться, увидев луч света, испускаемый телефоном Тифф.
Для Фармы это как яблочко в центре мишени.
Он прижимает приклад арбалета к плечу, целится с полсекунды, потом нажимает на крючок.
Свет Джо Эллен гаснет, и звук дыхания, покидающего ее тело, такой медленный, такой неотчетливый. Он пригвоздил ее к дереву, а я не хочу оказаться в ее положении, представляю, как через месяц ее тело наклонится вперед, сухая реберная кость пронзит ее подбородок, войдет в гофрированную крышу ее рта.
Ее разлагающиеся колени превратятся в острые шишковатые острия, подобные оленьим позвонкам.
Нет. Мы не допустим такого конца.
– Где моя дочь?! – кричит Лета, думая, как мне верится, о том же, о чем и я, и хотя я оттаскиваю ее назад за руку, она выходит под яркий лунный свет, держа халлиган двумя руками на уровне бедер, показывая тем самым решительность своих намерений.
Фарма оглядывает ее, издает смешок и наклоняется, чтобы вытащить одну из стрел из земли, куда он ее только что загнал, и в этот момент мне приходит в голову ужасно дурной флешбэк, подходящий для этого момента, в котором он – один из неуклюжих провинциальных киллеров из слэшера «Перед самым рассветом», только эта версия так и не была снята, хотя сценарий был написан, и в нем происходила
А я не Конни и не Констанс, я никогда не могла засунуть руку в глотку Фармы, чтобы его жизнь пульсировала в моем горле.
Но я понимаю, что Лета собирается попробовать.
– Нет, Лит, – говорю я ей, но она стряхивает мою руку и делает шаг вперед.
Фарма уже вытащил стрелу, вставил ее в арбалет и целится в ожидании Леты.
– Где она? – тихим и ровным голосом говорит Лета, голосом, из которого так и сочится угроза. – Где Эди?
Первым своим шагом она переступает через какое-то маленькое мертвое животное, а следующим – через одеревеневший каркас самца лося.
– Что? Откуда ты… – говорит Фарма, глядя себе на ноги, на маленькую могилу, на которой он стоит. Его нога поднимается, словно грязь под ней слегка, самую чуточку, шевельнулась.
А потом, быстро вскинув арбалет, он выпускает стрелу.
Лета, чьи рефлексы последней девушки ничуть не уступают рефлексам того чувака на лестнице в «Последнем экзамене», ударом халлигана отбрасывает стрелу в сторону, и ее свистящий наконечник проскальзывает по моему плечу.
Горячая кровь течет у меня по спине, под резинку штанов, и я падаю на колени, ребро или что-то такое вонзается мне в бедро, и, и…
Ничего из этого не получается, да?
Лета ускоряет шаг, ноги у нее такие же, как и всегда, но теперь они из стали, это столбы, сминающие на своем пути кости и гниль, и… нет, не коготь ли вырастает из ее левой ноги? Ей в обувку воткнулась кость, но она ничего не чувствует, все ее мысли об Эди.
Фарма, перепуганный тем, как она сбила стрелу его арбалета, отбросил его в сторону.
Вместо того чтобы собирать стрелы и заряжать арбалет – у него нет на это времени, – он отползает со словами:
– Не подходи! Это не твое! Здесь
И теперь Лета пускается бегом, настоящий чертов терминатор, если бы он существовал, она работает руками, груз халлигана для нее ничто.
Фарма скрывается за дверью, в темноте своей хижины, а я отсчитываю десятые доли секунды, которые остаются Лете, перед тем как нырнуть внутрь следом за ним, но, но…
Она останавливается там, где только что стоял Фарма?
Я стою, пытаюсь увидеть новый рот, кричащий на моем плече – насколько он глубок? – но моя шея шлет электрический заряд в мой позвоночник, сообщая о своем движении, а это означает: что-то случилось. Но по крайней мере это случилось со стороны больной руки, а значит, я могу зажать плечо здоровой рукой, не допустить попадания воздуха.
Я обхожу мертвых животных, громада лося подобна турникету, впускающему меня прямиком к ужасу, и когда я наконец останавливаюсь рядом с Летой, которая беззвучно плачет, у меня вырывается:
– Ой.
Вторая туфелька Эди.
Подошва пробита стрелой, прошедшей через нее вплоть до пластикового оперения.
Это надгробье Эди, да?
Я обхватываю Лету окровавленной рукой, прижимаю ее к себе.
Ее трясет от горя. А ее ярость настолько бездонна – я не уверена, может ли столько ярости уместиться в одном теле.
– Это… это… – говорит она, но больше не способна выдавить ни слова.
«Это несправедливо, это неправильно, невозможно, чтобы это случилось», – все эти слова подойдут.
– Я знаю, знаю, – говорю я и слизываю собственные слезы с верхней губы.
Они соленые и теплые, и я их ненавижу.
Лета падает на колени, заводит пальцы в разворошенную землю, выкидывает ее на поверхность, действует все быстрее и быстрее, пока я не опускаюсь на эту маленькую могилу так, что мои колени не позволяют Лете докопаться до конца.