Стивен Джонс – Полукровки (страница 40)

Он напал на Либби всем, что у него было.

Вместо того чтобы встретить его в лоб – я знал, что она так хотела, – как ей велели ее инстинкты, вместо того, чтобы вцепиться ему в глотку откуда-то снизу, из-под всей этой шерсти с учетом его роста, Либби отступила в сторону, но вцепилась в спину медведя, словно пытаясь взгромоздиться на него, только вот теперь она снова становилась человеком.

Потому что ей были нужны руки.

Потому что вервольф не может держать цепь.

Либби обмотала ее вокруг толстой медвежьей шеи, ее колени вдавились в его затылок, и она туго затянула ее, на ее руках от усилия выступили жилы, выступили все вены на ее шее, из носа, рта и глаз пошла кровь из-за слишком быстрого обращения в человека после того, как она и до конца-то не обратилась.

Медведь врубился, но понял, что может стряхнуть ее о бок вагона, навалившись достаточно сильно, чтобы тот подскочил на подпорах. Раз, два, как борец в телевизоре.

У медведей, однако, лапы короче, чем руки у борцов. Борец может стянуть тело со своей спины, швырнуть на канаты.

Медведь может только царапать. А у этого медведя даже когтей больше не было.

Для драки с пьянчугами в загоне у бара когти не нужны. Как и клыки, как оказалось.

Вот почему у Либби было время на обращение. Вот почему у нее все еще оставалось лицо.

Через четыре-пять минут медведь постепенно начал замедляться, спотыкаться. Наверное, его легкие горели как кузнечные горны.

Через семь минут в одном из его глаз лопнул капилляр, затем другой. Огромный медведь повалился вперед как гигант – каким и был.

Либби перекатилась. Положила руку на нос медведя.

Он все еще дышал.

В конце концов, и она вздохнула.

Она стерла моей рубашкой кровь с лица, но та все еще сочилась. Руки ее тряслись.

– Сядь, – сказал я ей, думая, что сделал бы Даррен, чтобы это безумное предприятие сработало.

Наименее подходящую вещь, понял я. Наименее вероятную, наиболее магическую.

Наименее подходящей и наиболее магической вещью был выброшенный старый «Битл» [29] в траве. Если бы это был «Корвайр» [30], которые люди продолжают хранить вопреки всему, моя идея не имела бы и шанса. «Битлы» похожи на площадки на колесах. Можно взойти прямо сзади и пройти до носа без необходимости высоко поднимать ноги.

Я решил, что капот более ровная платформа, чем задок.

Я обмотал одним концом троса передние лапы медведя, а другой конец зацепил за «Импалу» и подтащил медведя к носу «Битла», где мне пришлось отцепиться от «Импалы» и изменить положение, затем снова зацепиться за сцепной шар. Трос давил на «Битл» так, словно хотел разрезать его пополам. Но медведь столько не весил. Пара рывков взгромоздила его на капот «Битла», и еще один подтянул его на крышу. Два окна побелели, прежде чем рассыпаться осколками. Оставалось только отцепить трос от «Импалы» и припереть ею пассажирскую дверь «Битла», запихнув медведя в бесконечный багажник.

Мы обмотали медведя и багажник тросом несколько раз, завязывая его как могли.

– Их обычно перевозят вот так? – сказал я, оглядываясь в поисках запаса транквилизаторов в баре.

– Некогда, – сказала Либби, неспособная до сих пор говорить законченными предложениями. – Ты ведешь.

Я отвез нас тремя съездами севернее. Наши фары смотрели в небо из-за веса медведя. Я ехал по указаниям Либби к синагоге.

Я загнал машину задом прямо на стриженую траву и сквозь стриженые кусты, прямо к мертвой женщине за желтой стоп-лентой и прожекторами. Я не знал, где была полиция. Если только Даррен не обратился и не вызвали подкрепления.

Только не сейчас, повторял я словно молитву.

Просто дай нам несколько мгновений.

Мы перевалили медведя насколько могли через край багажника, затем залезли позади него и вытолкали остальное наружу ногами.

Он просто лежал там, отсыпаясь в очередной свободный момент.

Либби взяла руку мертвой женщины, намазала кровью нос медведя.

Морда медведя дернулась, узнавая кровь.

– Звони им, – сказала Либби, толкая меня в синагогу.

У меня не было времени вести себя тихо. Я выбил стекло локтем, нашел телефон, набрал 911, сказал, что медведь вернулся и доедает труп, скорее, скорее сюда!

Когда я вернулся на кладбище, Либби наклонила лицо к морде медведя. Слова ее были смутными из-за того, что у нее начали расти зубы, но я все еще понимал ее. Она извинялась как могла. И она называла медведя по имени. Грустноглазый.

Я наклонил голову, осознавая это имя. Так Дед называл щенков лунной собаки, которых принес в картонной коробке, как урок для своих троих щенков.

Я подумал, что это имя – какое-то искаженное заимствование из чужого языка.

Я ошибался.

Так вервольфы говорят, что им жаль.

Так вы признаете личность в животном. Так вы говорите, что видите ее в них, да. И вам жаль, что должно быть так. Дед сказал это тому щенку, прежде чем раздавил ему голову, и теперь Либби гладила шерсть этого огромного медведя, целуя его в нос с глазами, мокрыми от слез.

А затем ртом, снова полным острых зубов, с кровоточащим носом, она обняла левой рукой огромную медвежью голову.

Так она могла укусить его за плечо.

Она укусила сильно и глубоко, вырвала большой кусок и выплюнула его в траву.

Медведь отпрянул, словно проснувшись от собственного рева.

Либби встала, обошла его, положила мне руку на плечо, чтобы увести меня прочь. Чтобы оставаться между медведем и мной.

Дело в том, что наш укус передает волка человеку.

Зверю он передает голод, ярость и безумие.

Это как мгновенное бешенство. Финальная стадия, ускоренная.

Даже олень, которого ты кусаешь перед тем, как он убегает, через пару минут возвращается к тебе. Не бьет копытом и не пыряет рогами, а кусает своими плоскими зубами.

Зараженное животное не проживет больше часа. Недостаточно, чтобы получить настоящее имя. Но это плохой час.

Этот медведь только пробуждался для этого.

И именно тогда я понял настоящий план Либби.

Она не собиралась ни с кем говорить.

Все должен был сказать этот медведь одним своим присутствием здесь. Он долго качался в своем вагоне взад-вперед, чтобы вырваться наружу, и он бродил в канаве на федеральном шоссе достаточно долго, вынюхивая еду, а здесь ее практически подали на блюде.

Мой звонок по 911 дал всем этим хорошим парням шанс нашпиговать свинцом этого честного гризли.

Они прямо дрались за право пробиться в дверь.

К тому времени как мы притормозили, тюрьма была брошена.

Либби оставила «Импалу» на ходу, вошла в передние двери и через минуту вышла с Дарреном.

Вот так просто.

Даррен глотал воздух, словно клаустрофоб, каким он и был, кожа его шла мурашками, руки дергались.

Он был на пределе. Единственное, что удерживало его от обращения, как оказалось, была история Деда про дверные ручки.

Он не хотел проламываться сквозь прутья решетки своей камеры только ради того, чтобы попасть в камеру побольше.

Это спасло ему жизнь. Стволы остались на стойке и в кобурах.

Поскольку он еще не мог вести, за руль села Либби. Другая сторона города пульсировала полицейскими мигалками. Загремели выстрелы, миновали нас, продолжали греметь, окна вдоль по улице вспыхивали и темнели.

В замедленной съемке перед нами пробежал высокий человек в халате и одном шлепанце. Он держал в руке ружье, в другой – двух-трехдневного младенца, его пальцы поддерживали головку новорожденного так же осторожно, как ты держишь футбольный мяч. Или как ты держишь последнюю оставшуюся частицу своей жены, которая похоронена у церкви.