Стивен Джонс – Полукровки (страница 39)

Но – да.

Во второй полицейской машине был Даррен. Его подпирали с обеих сторон, он был без сознания.

– Иди в комнату, – сказала Либби, и когда я запротестовал – мне было пятнадцать, я был как они, – она обернулась ко мне с рычанием в груди.

Я закрыл дверь за собой.

Не прошло и двадцати минут, как она оказалась внутри, постучав в окно ванной, поскольку ее одежда была изорвана в клочья, которые разнесло по Мэйн-стрит.

Она оделась и объяснила, что Даррена взяли на кладбище. Что там его запах был повсюду. И что остальные тоже были там и жрали.

– Что жрали? – спросил я.

– Скорее кого, – сказала Либби, бросая одежду в мусорную корзину, ее взгляд метался по комнате, выискивая, не забыли ли мы чего. Того, что можно было бы потом забрать как улику.

В моей голове зазвучал рассказ Деда.

– Ему будет плохо, – сказал я. – От консервантов.

– Это не такое кладбище, – сказала Либби. – И это называется бальзамированием. У нас нет на это времени.

Комната уже была пуста. Оплачена, но спать в ней мы не будем.

Это было преступление, которого мы не совершали никогда, даже за все годы в Арканзасе.

– Значит, мы его вытаскиваем? – сказал я, надевая второй ботинок, не успевая натянуть поверх него штанину джинсов.

Либби выгребла скомканные купюры из ящика стола.

– Типа того.

Двумя минутами позже «Импала» превратилась в размытое пятно, полосу, вспышку. В отчаянную пулю.

Мы возвращались на юг. Точнее, на три съезда южнее.

Там была тургостиница, та, в которой Даррен хотел остановиться.

Там был бар, в котором можно было побороться с медведем в надежде выиграть три сотни баксов.

– Легкие деньги, – сказал тогда Даррен, тормозя на съезде, чтобы ввезти нас в историю. Но он же понимал, он просто веселил нас.

Теперь этот медведь был его надеждой.

Либби плотно сжала губы, держа руль обеими руками, потому что на такой скорости шина должна была скоро лопнуть, но я догадывался, что медведь должен был послужить каким-то доказательством. Даррен заслышал шум позади церкви и, будучи добрым гражданином, пошел проверить, чтобы разогнать грабителей.

Но вместо этого он обнаружил медведя.

Это медведь выкопал труп, придя в городок за ним.

Этот план во многом, конечно, основывался на предположениях. Что Даррена не застали за тем, что он грыз ногу. Что он не попытался перекинуться.

Однако то, что он сидел без сознания на заднем сиденье полицейской машины, а не лежал весь в пулевых дырках в фургоне судмедэксперта, предполагало, что копы не знали, кого взяли. Не знали, кого накрыли.

Но Даррен скоро должен был очнуться. И это подгоняло нас не меньше, чем все остальное.

– Я не должна была отпускать его одного вот так, – сказала Либби, словно готовая разрыдаться.

Я хотел сказать что-нибудь правильное, но не мог придумать.

Мы остановились на грунтовочной парковке бара, вышли из «Импалы» прежде, чем успела осесть поднятая нами пыль.

– Зацепи, – сказала Либби, наклоняясь к толстому тросу, натянутому между залитыми цементом короткими металлическими трубами. Это была ограда, но для грузовиков, не для людей. Чтобы показать, что это парковка, хотя она ею не была.

Я подогнал «Импалу» задом, зацепил некогда хромированным крюком прицепа провисший трос и дал газу. Трос вырвал одно металлическое кольцо за другим, они полетели в меня как выстрел, выбили заднее стекло «Импалы», наполнив машину битым стеклом.

Я забросил трос на плечо насколько смог, затем обошел боковую стену бара, куда уже привел Либби ее нюх. Она спускалась с временной террасы жилого прицепа, в котором обычно спал бармен или хозяин бара. Передняя дверь болталась позади нее.

– Пусто, – сказала она.

Иногда вервольфовские боги улыбаются тебе.

Медведь находился в крытом вагоне на бетонной подпоре. Даже я почуял его запах.

– Большой, – сказала Либби. – Хорошо.

– Что ты?.. – спросил я о тросе, и Либби взяла его, бросила прямо перед пандусом, ведущим к откатной двери.

Внутри медведь тяжело засопел, показывая, что услышал нас.

– Это будет неприятно, – сказала Либби.

– Что они сделают с Дарреном? – сказал я.

Либби поджала губы, сглотнула и отрицательно покачала головой.

– Мне надо сорвать этот замок, – сказала она, завязывая волосы сзади, и я нашел кусок арматурного стержня, поддел амбарный замок, вытащил цепь. Либби подхватила ее. Она была длиной фута четыре, когда-то это была буксирная цепь, если не трелевочная. От нее ее руки стали пыльно-красными, словно от высохшей крови.

– Проклятье, – высказалась она обо всем этом, стоя на пандусе перед массивной дверью.

В первый раз за много лет я услышал от нее ругательство.

– Мы можем просто… – сказал я, вспомнив какие-то детали побега из тюрьмы, которые увидел в каком-то вестерне сорокалетней давности, но Либби указала подбородком на высокую нажимную рукоятку двери, сказав:

– Это старый трюк твоего деда.

– Что? – спросил я, схватив рукоятку обеими руками.

– Пусть крайним окажется кто-то другой, – сказала она, и с этими словами я разом открыл дверь.

Медведь не выскочил сразу, как мы ожидали.

Либби погремела цепью, приглашая его.

Ничего.

Но внутри возникло какое-то шевеление. Он сопел. Он ждал.

– Прости, – сказала ему Либби, самой мысли об этом, а затем, на двух ногах вместо четырех, как сделал бы я, если бы мог, она поднялась по пандусу и вошла в эту темноту.

Медведь набросился на нее сразу же, оттеснив и ее, и цепь назад, в грязь, пыль взметнулась вокруг клубом.

Это был не черный медведь с юга, которых мы знали. Этот медведь был раза в два крупнее и скорее золотистый, чем бурый. Медведь цвета крекера из передач о природе.

Он весил как молодая лошадь, наверное. Как мотоцикл.

И я уже не видел Либби под ним.

Я завопил, я нес не знаю что – в эту ночь я мог потерять всю свою семью, чего не должно было случиться еще много лет, – и, может быть, шестью секундами позже, медведь выгнул спину, как кот, и встал, ревя от оскорбления.

На земле, где была женщина, валялось сейчас нечто иное.

Либби стояла на четвереньках, еще не совсем волк, но очень близко к этому. Когда на ее хребте пробилась шерсть, она встала дыбом, и она все еще была обмотана цепью. Только кончики ее пальцев касались земли, и она вертелась, громко рыча, прозрачная слюна капала вниз, словно в ней больше ничего не было.

Судя по тому, как медведь тоже смотрел на нее, я понял, что это не просто схватка ее и зверя. Это была схватка видов. Этому медведю не надо было видеть или чуять хоть раз в жизни настоящего вервольфа, чтобы запомнить его. Он узнал его по вековому нашему противостоянию за домашний скот. От медведей, бродящих по одной стороне вырезанной войной деревни, вынюхивая еду, и вервольфов, крадущихся с другой стороны, неспешно, осторожно ставя лапы, поскольку земля взрывалась.

Давным-давно Даррен сказал, что волки и медведи не предназначены для сосуществования. Но я думал, что он говорит о полицейских штата.

Но этот медведь все знал.