Стивен Джонс – Полукровки (страница 14)

Второй пес был сенбернаром.

Голова его валялась в канаве, туловище на чьем-то пороге.

– Это же собаки-спасатели, верно? – сказал Даррен, садясь на корточки, чтобы посмотреть в морду собаке. Он взял ее, чтобы рассмотреть получше. – Спаси себя, – сказал он, идя вперед и держа скрюченными пальцами голову собаки за мех на темени. Он выглядел как ребенок, колядующий на Хеллоуин, только мешок, что болтался у его бедра, был жутким.

Он поставил косматую голову на крышу над чьим-то порогом тридцатью ярдами дальше. Над порогом включился свет. Мы не стали отходить, скрываясь от того, кто его включил, мы просто прошли сквозь пятно, прямо нарываясь, чтобы кто-то что-то сказал.

– Она, знаешь ли, права, – сказал Даррен. – Насчет моей руки.

Он поднял указательный палец, словно он сиял серебром.

– Что тебе не удастся ее сохранить?

– Ее – помнишь Рыжего, того самого? Он имел обыкновение плавить серебряные ложки и выливать расплав на шкуру, чтобы посмотреть, как она дымится.

– Рыжий, – сказал я. Я назвал его имя впервые за много лет.

– Туда ему и дорога, – сказал Даррен.

– Дед говорил, что вервольфы спариваются ради жизни.

– Может быть, – сказал Даррен. – Но это не значит, что это им нравится. Но, наверное, так для нее в любом случае лучше.

– Так? – сказал я.

Мы вышли к внешней границе суетливой толпы.

Люди – овцы, и они это знают, потому они расступались, пропуская нас к барьеру.

Там был не один собаколов – там были все они, включая дентонских, судя по курткам.

В центре меховым вихрем кружилась, на их взгляд, какая-то волчица, только передние лапы были длиннее, уши острее, глаза злее и шерсть реже. На месте пальцев ног были пальцы рук. Однако я не мог видеть ее целиком, слишком много было собаколовов. Слишком много мертвых собак.

Если бы она замерла, перестала крутиться, клацать зубами на громадного метиса мастиффа с ротвейлером, который пристроился сзади. Пытаясь влезть на нее. Нет, он был не просто сзади, он был в ней.

– Она в охоте, – громко сказал я.

– Толстожопый кобель, – сказал Даррен и отпрянул, когда толпу облило водой.

Кто-то сорвал кран пожарного гидранта, чтобы разлить эту парочку.

Вода почти не попала на них, но по нам ударила во всю силу, и я еще меньше стал видеть Либби, которая всегда стеснялась обращаться, пыталась скрывать это – поскольку обращение Даррена в десять лет спровоцировало обратиться и ее, она, наверное, боялась, что спровоцирует меня.

Это заставило меня пробиться поближе, чтобы лучше видеть.

Два собаколова, пока ее отвлекла вода, накинули металлические петли на шею Либби и тянули в разные стороны.

Она снова воспрянула, изогнулась сильнее, чем должен был бы позволить ее позвоночник. Я попытался мысленно запечатлеть этот момент, я увидел ее в водяном тумане, она отгрызалась назад, черные губы задрались, обнажив сверкающие белые зубы, глаза прожигали ротвейлера насквозь.

На сей раз она вцепилась всей пастью в его переднюю лапу, и тут их снова накрыло водой.

Через пару мгновений эта правая лапа и плечо, и половина грудной клетки вылетели наружу.

Через пять секунд обмякшая туша ротвейлера полетела в другую сторону, в живот какому-то парню.

– Нет! – завопил Даррен, шагнув вперед и вытирая жгучую воду с глаз, но было слишком поздно – один из собаколовов держал электрошокер как тупое копье, целясь ей в брюхо, поскольку у всех там кожа тоньше, лучше проводит.

Он ткнул им Либби куда-то в этом потоке воды, и она закричала, клацнула на него зубами, рванулась, волоча за собой собаколовов, что накинули на нее петли, и они рухнули на колени, прежде чем сообразили, что надо бы упереться ногами.

Затем сквозь толпу протолкался городской коп и вступил в круг с пистолетом. Не с обычным, а с нехилой такой пушкой, как у Грязного Гарри [15].

Я рванулся к его ногам прежде, чем сообразил, что бросился вперед. Мое плечо врезалось ему прямо под коленки, и мы покатились в воде и грязи по улице, и пистолет со звяканьем отлетел в сторону. Я проследил, куда он скользнул. Прямо под ноги Даррену в его водительских ботинках с квадратными носками.

Он присел на корточки, поднял пистолет, глянул на копа, который заламывал мне руку за спину, отрывая меня от земли.

Мир замедлился, он почти не вращался.

Теперь Либби бросилась вперед из воды, на копа. Чтобы защитить меня. Чтобы Даррену не пришлось, она же знала, что он собирался сделать, и тогда начнется чертова облава. Волчья облава. Она и к этому была готова. Она готова была прогрызть себе дорогу сквозь копа, сквозь собаколовов, зевак, и не останавливаться, пока весь Техас позади нее не будет усеян кровавыми клочьями.

И тут Даррен сделал то, чего я от него в десять тысяч жизней не ожидал бы.

Он направил пистолет на Либби и выстрелил в нее.

Тремя часами позже мы шли прочь от бурного потока улицы – шли, не бежали. И мы уже не были в наручниках.

Даррен объяснил, что этот ротвейлер-переросток был моим. Его звали Клинт Иствуд. И что я обезумел от горя. Иначе я не напрыгнул бы на копа.

И – и он сожалеет, что выстрелил. Но кому-то надо было.

Я не знал этого Даррена. Он был другим.

Мы сели в LeSabre прежде, чем я сказал:

– Ты убил ее.

– Ну щаз, – сказал он, включая зажигание. – Она будет в бешенстве. Нас одной пулей не возьмешь, парень. Тут стена свинца нужна. Я серьезно. Иногда и такого недостаточно. Ты всегда успеешь укусить в последний раз, запомни это.

Я уставился на него.

– Ты застрелил ее, – сказал я.

– Я спас ее, – сказал он. – Как и ты пытался.

Я глубоко дышал, меня накрыло.

Мы должны были явиться в участок утром. Поскольку мы были без рубашек, мы явно были только что из постели и без удостоверений личности. Полицейские собирались официально поблагодарить Даррена.

Это была настолько очевидная западня, что мы даже не говорили об этом.

К рассвету нам надо было быть в Джорджии или Южной Каролине.

На заправке за углом мы залили радиатор LeSabre, затем наполнили все четыре наших молочных бутылки в багажнике. А затем стали ждать прибытия конкретного фургона отловщиков бездомных животных, Даррен знал, что он приедет. Мы посмотрели, как он приехал, дали ему час на разгрузку, на то, чтобы выдохнуть, обменяться байками, сказать себе, что все закончилось.

Поскольку в LeSabre оказалось мелочи больше, чем, как мы думали, осталось после прошлого обыска, мы разъели на двоих хот-дог. Это был один из трех самых вкусных хот-догов в истории Техаса. Потому что два двадцатипятицентовика оказались отчеканены в начале шестидесятых, еще серебряными – раненая рука Даррена сейчас работала, как радар на серебро, – и он позволил мне взять их и обменять на хот-дог.

Я сильно потер их между большим и указательным пальцами, чтобы попробовать, не жгут ли они.

В пять, когда рассвет лишь забрезжил на нижней кромке неба, Даррен вышел из машины, обернулся на меня, облизнул губы и шагнул вперед – без рубашки, без удостоверения личности, без ничего.

Я не должен был идти следом, но я пошел.

Мы стучали, пока техничка не открыла и не выглянула наружу.

Даррен объяснил, что мы уже уехали бы, но только что получили звонок насчет моей суки-метиса черного лабрадора, которую нам надо забрать. Сейчас или никогда. Сказав «нет», техничка подписала бы смертный приговор вымышленному черному лабрадору. Она этого хочет? Чтобы собака подохла, пустив юшку, как остальные брошенки?

– Кто звонил? – спросила она.

– Я думал, вы, – ответил Даррен.

Она впустила нас, хотя ей это не нравилось.

Поскольку мы те, кто мы есть, собаки в клетках зашлись лаем, мигом превратившись в живую иллюстрацию определения «конченый псих».

– Я хорошо лажу с животными, – сказал Даррен.

В конце прохода, в дальнем углу, отведенном, вероятно, под экзотику, сидела Либби.

Она обратилась с тех пор, как ее бросили здесь подыхать. Она была голой, забилась в угол, пытаясь закрыться волосами. Из ее левого бока сочилась кровь, на плече были электрические ожоги, глаза ее были безумными, скорбными и виноватыми, и она словно пыталась взглядом вырваться на свободу.