Стивен Джонс – Не бойся Жнеца (страница 58)

Еще интереснее: зачем?

Баннер украдкой тянет руку назад достать из кобуры пистолет, потом смотрит вниз: пистолета в кобуре, так его перетак, нет.

А Фарма все бубнит:

– Это она, она…

– Заткнись! – велит ему Баннер, но Фарма продолжает верещать, что-то лопочет про… Мисти Кристи, агента по продаже недвижимости, тоже покойницу? И Лонни?

Лонни чуть не раскроил ему череп. Может, в этом что-то есть. Лонни сел в ратрак и приехал ухлопать Фарму окончательно.

Но Фарма не успокаивается:

– Открывашка, Клейт, Кимми.

Столько ни в какой ратрак не залезут. Тем более двое из них на том свете.

– Заглохни! – командует Баннер снова и достает из-под ремня перцовый баллончик.

У металлической двери в конце прохода между камерами что-то происходит.

Палец Баннера дергается и наполняет перцовым распылителем почти все пространство вокруг камер.

– Шериф Аллен? – говорит он слабым голосом. – Фрэнси?

Кто, кроме представителей закона, будет ломиться в заднюю дверь? Только они, так?

– Наконец-то, наконец-то, – бормочет он, хочет убрать баллончик под ремень и, конечно, промахивается. Маленькая канистра брякается на пол и катится к решетке камеры.

Через секунду она исчезает: ее схватил Фарма.

Баннер падает на спину, вскидывает руки, но… Фарма кидается на заднюю стену?

Он разбивает перцовый баллончик о многослойное стекло наверху и с воплем, будто так струя будет бить дальше и сильнее, распыляет его.

Аэрозоль заканчивается вместе с воздухом в легких Баннера.

Он поворачивается к стене спиной и медленно сползает вниз, а баллончик со стуком катится по камере в сторону. У решетки останавливается.

Осторожно, стараясь не вдохнуть перцовые испарения, Баннер сквозь решетку достает баллончик двумя пальцами и убирает под ремень, ведь Рексу Аллену знать об этом необязательно, так?

– Не открывай, – говорит Фарма, имея в виду дверь.

Баннер ее открывает.

Перед ним алюминиевые ходунки, на одной ножке – теннисный мячик. Вместе с ходунками внутрь врывается много снега.

– Какого… – говорит Баннер и делает шаг наружу, готовый ко всему. Но не к Харди – тот, запорошенный белым снегом, упал перед дверью, изо рта вырываются замерзшие облачка пара, в глазах краснота от перца.

– В мои времена гостей так не встречали, – говорит он.

– Я… я… – Баннер не может подобрать слова. – Это Фарма. Он…

– Забрал твой баллончик? – рычит Харди, пораженный такой некомпетентностью.

– Уже нет, – говорит Баннер как можно спокойнее и обходит Харди, смотрит вдоль тыльной части здания.

Но Харди пришел на ходунках, и оставленные им следы ни о чем не говорят.

– Хм. – Баннер затаскивает ходунки внутрь, придерживая для Харди дверь.

– Ты не спросил, зачем я сюда пришел, помощник шерифа, – говорит Харди, чуть щуря глаза.

– Мне надо это знать? – спрашивает Баннер.

– По Главной улице бродят подростки, – говорит Харди, откашливаясь.

– И что? – спрашивает Баннер.

– Ничем хорошим это не кончится.

Возразить Баннеру нечего.

– Открыть дверь мне хотела твоя дочка, – говорит Харди, имея в виду наружную дверь, заклеенную скотчем. То есть Эдриен не осталась сидеть в кресле, как ей было велено. Надо же!

– Наружная дверь больше не открывается, – говорит Баннер, считая, что забивает гвоздь в крышку собственного гроба. – Лета вышла через эту.

– Куда она направилась? – Наверное, Харди видел, что ее грузовичок запаркован здесь же, на стоянке для инвалидов.

– С Дженнифер Дэниэлс, надо полагать. – Подбородком Баннер указывает за спину Харди.

Тот поворачивается, смотрит на бушующую белизну, за которой прячется озеро, качает головой.

– Боюсь, из этого тоже ничего хорошего не выйдет.

Он заталкивает в помещение ходунки и заходит сам.

Баннер придерживает дверь и говорит себе: сейчас из снега явится Лета. Ну, давай же, давай.

Но Леты нет, он ждет еще какое-то время, но впустую.

«Хотел бы он остановиться, но сделать это нелегко».

Это первая строчка одной из дурацких песен в стиле кантри, которые так любил его отец. Они навсегда оставили отпечаток в его душе, сердце, повлияли на психику.

Будь у него выбор, он предпочел бы песню Фила Коллинза «Сегодня в воздухе». Стоит ему закрыть глаза, он видит себя на пристани. Он стоит, как Памела Вурхиз из «Фредди против Джейсона», которая смотрит на тонущего в Хрустальном озере Джейсона. И по какой-то причине не кидается в воду его спасать.

Потому что вытаскивать кого-то из воды – это дело вожатых? То есть спрос с них, виноваты они.

Или… зловещая, конечно, мысль… может, прийти на помощь не позволяет ее сын? И если он утонет, она будет спасена, освободится от бремени материнства, с которым Элиас оставил ее наедине? Или в последних конвульсиях сына она видит сладкую месть, которую воплощает в жизнь? И какая-то ее часть всегда лежала под узкой койкой в той хижине Кровавого Лагеря, она прижимала к груди стрелу, чье шероховатое острие так и рвалось проткнуть тонкий матрас?

«Вполне возможно», – думает Клод Армитедж.

Он понимает, каково это – лежать в густой темноте и ждать, когда сможешь о себе заявить. У него раздуваются легкие, когда кровать скрипит под весом двух людей, не знающих, что́ им уготовано и как это будет чудесно.

Он хотел бы себя остановить, да, но это не так-то просто. Управлять своими мыслями, желаниями, потребностями ты не можешь.

Но можно, пока отец на работе, согнуть через колено все его клюшки для гольфа – этот металл так здорово гнется. Можно, когда отец крушит сломанной отверткой твою коллекцию игрушечных манекенов, поднести зажигалку к конверту каждого из его фирменных альбомов в стиле кантри, поводить под ними алчущим пламенем и слегка подпалить конверт – кому он нужен, этот дурацкий конверт? Расплавить надо виниловый диск, чтобы стал липким.

Джонни Пейчек, Тэмми Винетт, Томполл Глейзер, Билли Джо Шейвер – он трудился почти до восхода солнца, пришлось даже заправлять зажигалку, но оно того стоило.

Тогда он и не думал говорить себе «остановись».

В отместку, пока на следующей неделе он был в школе, отец размотал все его видеокассеты со слэшерами и оставил их скрученными, переливающимися и навсегда сморщенными у телевизора, будто на последнем издыхании они ползли к единственному известному им дому.

Легко не получается, но выход Клод нашел: закончить школу раньше срока с хорошими отметками, сорваться на учебу в колледж, зарабатывать на чем придется и никогда не оглядываться, прихватив с собой только имя и фамилию.

Из всех масок, смотрящих со стен его кабинета, в мрачные минуты он надевает на себя одну, которую забрал с собой, когда уезжал из Коламбуса, штат Огайо. Это ковбойская шляпа отца; он всегда уверял, что именно ее носил Джонни Ли в фильме «Городской ковбой» – на эту картину он просто молился. Шляпа слегка помята и потерта, поля подкручены и знавали лучшие времена, круг пропитан по́том до такой степени, что можно делать анализ ДНК и подтвердить или опровергнуть ее подлинность. Ее нельзя злодейски опустить на лоб, иначе ничего не увидишь, когда будешь делать свою грязную работу, зато спереди у нее лента с пушистым пером, и выглядит шляпа идеальнее некуда.

Еще лучше то, что у отца ее больше нет.

Но эта шляпа, а еще очки для сварки ей в пару появляются только по самому особому случаю.

А сейчас на льду все равно никого нет, и на нем резиновая маска, как у Девочки на велосипеде из сериала «Ходячие мертвецы». Зомби к слэшерам обычно не имеют отношения, разве что «Пятница, тринадцатое, часть 6», где Джейсон либо живет, либо кого-то караулит, но лицо Девочки на велосипеде… Глупо, конечно, Клод и сам знает, глупо и даже неловко, но…

Вот бы сняли сиквел к «Занавесу».

Самое простое – натянуть на себя маску колдуньи для классической сцены катания на льду, рубец от которой остался у целого поколения, но настоящий фанат легких путей не ищет. Нет, подлинный ценитель пользуется тем, что известно о маске капитана Кирка из «Звездного пути», заменившей клоунскую маску Эммета Келли в «Хэллоуине». Когда эту маску, два года взиравшую на мир из-под кровати продюсера Дебры Хилл, вытащили для съемок сиквела, на ней были желтые пятна от выкуренных Деброй сигарет.