Стивен Бакстер – Блистательные (страница 14)

— Потенциальная яма атома водорода проста, — быстро сказал Рет. — Это самая простая квантовая система из всех. Она подчиняется правилу обратных квадратов. Но я обнаружил потенциальные ямы с гораздо более сложными структурами.

— А, — сказала Джимо. — Структуры, встроенные в бактерию Каллисто.

— Да. — Глаза Рета заблестели. Он схватил планшет с данными из стопки у своих ног. По экране бегали строчки цифр, которые мало что значили для Хамы, серия графиков, которые резко наклонялись, прежде чем стать плоскими: возможно, это был портрет таинственных "потенциальных ям".

Джимо, казалось, сразу все поняла. — Позволь мне. — Она взяла планшет, постучала по его поверхности и быстро перенастроила дисплей. — Теперь смотрите, Хама: энергия фотонов, поглощаемых ямой, пропорциональна этому ряду чисел.

1. 2. 3. 5. 7. 11. 13…

— Простые числа, — сказал Хама.

— Вот именно, — отрезал Рет. — Видите?

Джимо отложила экран и подошла к ледяной стене; она провела рукой по полупрозрачному покрытию, словно желая прикоснуться к тайне, которая была там заключена. — Итак, внутри каждой из этих бактерий, — сказала она, — находится квантовая потенциальная яма, которая кодирует простые числа.

— И многое другое, — добавил Рет. — Простые числа были всего лишь ключом, первым намеком на структуру континента, который я только начал исследовать. — Он ходил взад-вперед, беспокойный, оживленный. — Жизнь никогда не сводится к тому, чтобы просто существовать, цепляться за что-то. Жизнь ищет простора для распространения. Это еще одна банальность, молодой человек. Но здесь, на Каллисто, для этого не было места, по крайней мере, в физическом мире; энергии и питательных веществ было просто слишком мало для этого. И поэтому…

— Да?

— И поэтому они росли вбок, — сказал он. — И достигли ортогональных областей, о существовании которых мы и не подозревали.

Хама уставился на тонкие фиолетовые царапины и говорящие простые числа, здесь, на дне ямы, с этими двумя бессмертными, и испугался, что сошел с ума.

… 41. 43. 47. 53. 59… Номи Феррер, одетая в костюм, состоящий всего лишь из тонкого слоя ткани, прошлась по необработанной поверхности Каллисто в поисках улик преступлений.

Солнце стояло низко над горизонтом, отбрасывая блики на изогнутую ледяную равнину вокруг нее. Отсюда Юпитер всегда был невидим, но Номи видела два маленьких диска, внутренние спутники, следующие своему бесконечному танцу гравитационного часового механизма.

Джимо Кана рассказала своим спутникам-поденкам, какой когда-то была система Юпитера. Она рассказала им о минеральных месторождениях Ио, расположенных в тени огромного вулкана Баббар Патера. Она рассказала им о Ганимеде: крупнее Меркурия, изобилующем кратерами и геологически богатом — самом стабильном и густонаселенном из всех спутников Юпитера. А ледяная кора Европы укрывала океан, в котором обитала жизнь, экосистема, гораздо более сложная и полезная, чем кто-либо мог себе представить. — Это были миры. В конце концов, это были человеческие миры. Теперь все они исчезли, закрыты кваксами. Но я помню…

Вдали от яркого солнечного света мерцали звезды поменьше, окружая Номи необъятностью. Но, несмотря на эту необъятность, небо было переполнено людьми. Переполнено и опасно. Ибо — Коалиция предупредила ее — корабль ксили, который, казалось, летел над Землей, теперь направлялся сюда, преследуемый кораблем-сплайном, вырванным из рук повстанцев-ясофтов и управляемым офицерами зеленой армии. Номи и представить себе не могла, что произойдет, когда эта миниатюрная армада доберется сюда.

Номи знала о ксили из разговоров в казармах. Она пыталась просветить скептически настроенного Хаму. Ксили были опасностью, с которой человечество столкнулось задолго до того, как кто-либо услышал о кваксах; в годы оккупации они стали легендами о глубоко погребенном, частично истребленном прошлом — и, возможно, они были монстрами будущего человечества. Говорили, что ксили были богоподобными существами, настолько отчужденными, что люди, возможно, никогда не поймут их целей. Некоторые элементы технологии ксили, такие как лучи звездоломов, попали в руки "низших" рас, таких как кваксы, и изменили их судьбу. Казалось, что ксили это мало заботило, но иногда они вмешивались. Что приводило к разрушительным последствиям.

Некоторые полагали, что таким вмешательством ксили сохраняли свою монополию на власть, контролируя империю, которая, возможно, господствовала по всей Галактике. Другие говорили, что, подобно мстительным богам детства человечества, ксили защищали "младшие расы" от самих себя.

В любом случае, подумала Номи, это оскорбительно. Клаустрофобно. Она почувствовала неожиданный укол негодования. Мы только что избавились от кваксов, — подумала она. — А теперь это.

Джимо Кана утверждала, что в такой опасной вселенной человечеству нужны фараоны. — Все, что люди знают о ксили сегодня, каждая крупица разума, которой мы обладаем, была сохранена фараонами. Я отказываюсь умолять вас сохранить мне жизнь. Но я хочу, чтобы вы поняли. Мы, фараоны, не были династическими тиранами. Мы по-своему боролись за то, чтобы пережить оккупацию кваксов и их искоренение. Потому что мы — мудрость и преемственность расы. Уничтожьте нас, и вы завершите работу кваксов за них, завершите искоренение. Уничтожив нас, вы уничтожите свое собственное прошлое, которое мы сохранили для вас, чего бы нам это ни стоило.

Возможно, — подумала Номи. — Но, в конце концов, именно храбрость и изобретательность одного человека — поденки — привели к падению кваксов, а не ленивый компромисс ясофтов и фараонов.

Она подняла глаза к солнцу, к невидимой Земле. Я просто хочу, чтобы небо было чистым от инопланетных кораблей, — подумала она. — И чтобы достичь этого, возможно, нам придется многим пожертвовать. Рет Кана начал описывать, куда "подевались" бактерии Каллисто в поисках места для роста.

— Времени нет, — прошептал он. — Пространства нет. Это разрешение древнего спора: живем ли мы во вселенной постоянных изменений или во вселенной, где не существует ни времени, ни движения? Теперь мы понимаем. Теперь мы знаем, что живем во вселенной статичных форм. Не существует ничего, кроме частиц, из которых состоит Вселенная — из которых состоим мы. Понимаете? И мы не можем измерить ничего, кроме расстояния между этими частицами.

— Представьте себе вселенную, состоящую из одной элементарной частицы, возможно, электрона. Там не могло бы быть пространства. Поскольку пространство — это всего лишь расстояние между частицами. Время — это всего лишь измерение изменений в этом расстоянии. Таким образом, времени не могло бы быть.

— А теперь представьте себе вселенную, состоящую из двух частиц… — Джимо кивнула. — Теперь у вас есть разделение и время. — Рет наклонился и одним пальцем рассыпал по полу ряд темных пылинок. — Пусть каждая пылинка представляет собой расстояние — конфигурацию моего миниатюрного двухчастичного космоса. Каждая песчинка обозначена единственным числом: расстоянием между двумя частицами. — Он провел пальцем по линии, выбирая крупинки. — Здесь частицы находятся на расстоянии метра друг от друга, здесь — микрона, здесь — светового года. Конечно, есть одно особое зерно: оно представляет собой нулевое разделение, когда частицы накладываются друг на друга. Эта диаграмма пыли показывает все, что важно в основной вселенной — разделение между двумя ее компонентами. И все возможные конфигурации показаны сразу, с этой божественной точки зрения.

Он провел пальцем взад-вперед по линии, вычерчивая извилистую дорожку в зернах. — И вот история: две частицы сближаются и отделяются друг от друга, близки и разъединяются. Если бы частицы обладали сознанием, они бы думали, что они встроены во время, что они приближаются и отдаляются. Но мы видим, что их вселенная — это не более чем пылинки, выстроенные в ряд конфигурации, сталкивающиеся друг с другом. Внутри это ощущается как время. Но со стороны это всего лишь последовательность, россыпь мгновений, пыль реальности.

Джимо сказала: — Да. "Мы совершенно не в силах измерить изменения вещей временем. Как раз наоборот, время — это абстракция, к которой мы приходим посредством изменений вещей". — Она посмотрела на Хаму. — Древний философ. Мах, или Мар-ке…

— Если Вселенная состоит из трех частиц, — сказал Рет, — вам нужны три числа. Три относительных расстояния — расстояния, на которых частицы находятся одна от другой, — определяют форму космоса. Таким образом, пылинки, отображая возможные конфигурации, заполняли бы трехмерное пространство, хотя все равно оставалась бы эта уникальная зернистость, представляющая особый момент, когда все частицы соединяются. А с четырьмя частицами…

— Между ними было бы шесть расстояний, — сказал Хама. — И вам понадобится шестимерное пространство, чтобы отобразить возможные конфигурации.

Рет сурово посмотрел на него. — Вы начинаете понимать. Сейчас. Представьте себе пространство с невероятно большим количеством измерений. — Он поднял пылинку. — Каждая пылинка представляет собой одну из конфигураций всех частиц нашей Вселенной, застывших во времени. Это пыль реальности, пыль настоящего. И пыль эта заполняет пространство конфигурации, царство мгновений. Некоторые из пылинок могут представлять фрагменты нашей собственной истории. — Он щелкнул пальцами — раз, два, три. — Вот. Там. Там. Каждое мгновение, каждое жонглирование частицами — это новое зерно, новая координата на карте. Существует одно уникальное зерно, которое представляет собой слияние всех частиц Вселенной в единую точку. Есть еще много зерен, представляющих хаос — тьму — случайное, бесструктурное перемещение атомов.